И этот мир явно проснулся. Он наступает, он оттесняет и дробит, он раздавит все, что стоит на его пути, как глыба в его сегодняшнем сне.
«Люди духа обленились, — возглашал профессор Пахнер. — Они слишком привыкли к тому, что истина борется сама за себя, и перестали биться за нее».
Тут он, безусловно, в чем-то прав. Фишар сталкивается на каждом шагу с вялостью, с неспособностью отразить наступление того, другого мира. Многие люди, с которыми он последнее время встречается, склонны верить, что гибель их мира — так сказать, роковая неизбежность, и они капитулируют перед силой того мира. Они убеждены, что даже самые далеко идущие реформы не помогут. И что бы ни делалось, вода неизбежно будет литься на мельницу коммунистов. Материя пришла в движение, и ничто ее не остановит. Лучше, пожалуй, присесть на корточки — авось она нас не заденет, авось удастся сохранить какой-то уголок, где можно будет спокойно скоротать свои дни. Противиться этой глыбе? Бессмыслица из бессмыслиц, дорогой Фишар, отчаянное донкихотство! Безусловно! Где-то внутри у него живет уверенность в этом, но он пытается задавить ее, сам себя обманывает, боится признаться, что опять поставил на проигрышную карту. И надеется он только на чудо. Все надеются только на чудо. Собственными силами никто не способен что-либо изменить.
На что можно рассчитывать? Конечно, не на прямое вмешательство Запада. Речь может идти только об экономическом и политическом нажиме. Перевозка американского оружия через нашу территорию в решающий момент, в крайнем случае подтягивание воинских частей к границам Баварии. Полагают, что этого будет достаточно, что обессиленный в войне Советский Союз не решится рисковать и откажется от своего влияния в нашей стране.
Однако Фишар, по крайней мере в данный момент, совершенно не верит в подобную перспективу. Он сам не знает почему. Еще вчера вечером он был в боевом настроении, прочитал Враспиру лекцию на тему, почему коммунистам приходит конец. А сегодня боевое настроение угасло. Ему не хочется стать жертвой собственных иллюзий, минутных успехов и того остатка честолюбия, которым он еще страдает. Он должен был после революции прежде всего подумать о спокойной будущности. Возможно, если бы тогда, все осталось по-прежнему, если бы речь шла только о Марте, о мелких хлопотах с подборжанской и градецкой фабриками, он мог бы смириться и, пожалуй, уже ни к чему бы не стремился. Но есть еще Люция. Он сожалеет о многом, но только не о встрече с ней. Она одна привязывает его к жизни. Его чувство — больше чем страсть. В ней, в Люции, — смысл его существования, источник его счастья, его гордость. Только ради нее он хочет остаться тем, чем он был, только ради нее он не раскисает, борется с отчаянием, со старостью и, может быть, ради нее сопротивляется он и тому, что называют мудростью, уравновешенностью, благоразумием. Он хочет быть еще хоть минуты безумным, еще хоть минуты молодым.
И вдруг его охватил страх. Он почувствовал себя здесь как в клетке. Надо вставать. Но как только он встанет, проснется Марта и ему придется делать вид, что все в порядке, притворяться, что ему совсем не страшно, что бояться нечего. Фишару захотелось закричать: «Люди добрые, мне страшно!» А они бы спросили его: «Чего ты боишься?» Чего он боится? Сам не знает.
Фишару кажется, что его ощущение не имеет названия, просто какой-то метафизический ужас. А может быть, это из-за больного сердца или это страх пустоты, или ужас от предчувствия того ужаса, который еще придется пережить. Не вызван ли его страх тем, что события развиваются не так, как он предполагал?
Фишар встал. Осторожно, чтобы не разбудить Марту. А может быть, его осторожность излишня и Марта вовсе не спит, а только боится открыть глаза и притворяется спящей, чтобы ей не пришлось с ним разговаривать. Все притворяются! Отвратительный холод! Он торопливо оделся, ополоснул лицо ледяной водой — о бритье страшно было даже подумать в этом леднике.
Позже, когда Фишар, спустившись позавтракать в ресторан, ел яичницу, к нему подсел, извинившись, старик Враспир и сообщил, что в кухне Фишара ждет бывший управляющий мотоциклетным заводом Пруховой — инженер Годура. Сам он не решается зайти сюда и послал Враспира, так как не уверен, будет ли эта встреча приятна господину доктору. Конечно, в такое время надо быть осторожным, это факт. Но Враспир ручается, что, пока господин доктор будет вести разговор, в ресторан никто не зайдет, разве что какой-нибудь шофер или случайный посетитель, который выпьет у стойки. Кроме того, он задернет шторы в салоне, да и Яроуш не такой парень, чтобы кого-нибудь впустить, можно дать голову на отсечение.