Доктор Фишар, который случайно присутствовал при этом разговоре, рассмеялся. Он сказал, что знает Янебу, он сам рекомендовал его Геврле, ручается за него и уверен, что опасения на его счет преувеличены. В такой момент нужно быть дипломатом — надо привлекать людей, а не отталкивать их. Янеба податливый человек, достаточно поговорить с ним разумно. Он, Фишар, напротив, полагает, что как раз Янеба был бы хорошим заместителем Геврле. Мы привлекаем к себе людей, возлагая на них большую ответственность. Ответственность заставляет людей расти. Они становятся осмотрительней и уже не высказывают всего, что думают. Геврле эта мысль понравилась. Он решил поговорить с Янебой.
Бывает, что человеческий характер вдруг совершенно неожиданно раскрывается и все, что вы не могли в нем объяснить до тех пор, сразу находит свое объяснение и становится абсолютно понятным.
В тот день особа Геврле сосредоточила на себе все негодование Людвика. Подлец, трус, карьерист! Вдруг все это стало ясно Людвику. Еще вчера он готов был защищать его перед Ванеком и перед Шебанеком. Может быть, он и забыл бы о его трусости, которая так ясно проявилась в случае с Янечеком. Но то, что он вчера услышал от Ольги и от Владимира, его оскорбило, унизило, привело к решимости дать отпор. Геврле зовет его скорей всего для того, чтобы сообщить ему с извинениями и похлопыванием по плечу, что настал момент, когда он, к сожалению, не сможет с ним больше работать, речь идет о нации, о демократии и свободе, на карту поставлено так много, что он не может рисковать. «А вы, коллега, занимаете двойственную позицию, во всяком случае недостаточно определенную…» Он ясно представлял, что и каким образом скажет Геврле, и мысленно готовил ответ.
Скорее подавленный, чем спокойный, он вошел в кабинет Геврле.
— Вы звали меня? — спросил он, остановившись у двери.
Геврле что-то писал. Не глядя на Людвика, он рукой указал ему на стул.
— Садитесь! — воскликнул он.
Геврле никогда не говорил нормально. Он восклицал и взывал с различными оттенками в голосе: бодро и дружески, патетически и угрожающе, устало, официально, радостно и грустно. Сейчас это было нечто среднее между официальным и дружеским восклицанием.
Затем он отложил ручку и взглянул на Людвика.
— Друг мой, наступил момент, когда необходимо принять решение. Пробил двенадцатый час! — провозгласил он с надлежащим пафосом, и его лицо нахмурилось, выражая озабоченность.
Янеба не мог преодолеть искушения надерзить Геврле. Он демонстративно взглянул на свои часы, так, что Геврле не мог не обратить на это внимания, и сказал с серьезным лицом, обычным деловым тоном, как будто не Понял смысла его ораторского приема:
— Да, через две минуты наступит полдень.
Замешательство Геврле доставило ему невыразимую радость. Но Геврле, видимо, все же решил пропустить мимо ушей дерзость Людвика и принять все это как шутку. Он коротко и холодно засмеялся.
— Я рад, что вы в хорошем настроении. Но речь идет о серьезных вещах, очень серьезных, дружище…
Геврле встал и несколько раз прошелся по комнате, заложив руки за спину и склонив голову, как будто искал, где оборвалась его Мысль, прерванная неуместной шуткой Янебы.
Людвик же в это время прилагал все усилия, чтобы не выйти из роли и не дать Геврле сбить себя; он почти не слушал, что тот говорит. Он смотрел на серый шкаф, где стоял запыленный бюст самого господина шеф-редактора. Его волосы развеваются на ветру, подбородок воинственно поднят, могучие брови, высокое чело. Ну прямо народный трибун!
— Нельзя уже ни плыть по течению, ни парить над водами! — взывал Геврле и удивительным образом фехтовал при этом рукой. — Мы не святые. Здесь, на этой земле, в этот час решится наша судьба!
На минуту он умолк и посмотрел на Людвика. Людвик выдержал его взгляд, и не он, а Геврле отвел глаза и уставился куда-то в потолок.