4
Годура вошел, опираясь на палку, свою мерлушковую шапку он оставил на вешалке, но шубу не снял. Он остановился у стола, за которым сидел Фишар, и сделал неловкую попытку поклониться.
Фишару стало жаль его. Он дружески, ободряющим жестом указал ему на кресло. Это был один из тех красноречивых и точно рассчитанных жестов, на которые Фишар был такой мастер. Он должен был означать: я понимаю и сочувствую вам, но поймите и вы, что это все же небезопасно и мое время ограниченно. Говорите кратко и по существу.
— Я не задержу вас, — сказал Годура, уставившись в пол и опираясь обеими руками на палку. — Меня выпустили неделю назад. Помог адвокат. Это обошлось, разумеется, недешево. Но зато помогло. Я пришел… — он запнулся, явно раздумывая, как быть дальше.
«Он постарел и сник», — подумал Фишар, разглядывая Годуру. Его внешность никогда не была приятной, в нем было что-то бульдожье, особенно в большом круглом лысом черепе, выпученных глазах и растянутых толстых губах. Казалось, что рот его всегда полон слюны. Раньше лицо у него было красноватого цвета, а теперь оно стало землистым и движения — медленными, усталыми. Фишар сунул руку во внутренний карман пиджака.
— Вам нужны деньги…
Годура поднял, словно защищаясь, руку.
— Что вы, доктор! Этим я не стал бы вас затруднять.
— Так в чем же дело? — удивленно спросил Фишар.
— Об этом нелегко говорить, поверьте мне, — сказал Годура после минуты молчания, когда Фишар начал уже терять терпение. — То есть я не знаю, удастся ли мне убедить вас, что я могу вам помочь.
— Мне — помочь? Не понимаю, в чем вы могли бы мне помочь?
— Могу. Безусловно могу, — ответил как бы про себя Годура. — Как я и предполагал, вы, видимо, еще не отдаете себе отчета в том, насколько велика опасность.
Фишар посмотрел на него с интересом.
— Это весьма деликатный вопрос. Вам, может быть, разговор покажется преждевременным. Но я привык рассчитывать и калькулировать заранее.
— Ну так выкладывайте! — воскликнул Фишар, у которого вдруг пробудилось любопытство.
— Я думал, что увижусь здесь с госпожой Пруховой, — уклонился от прямого ответа Годура.
— Она еще спит.
— Я полагаю, что мог бы оказаться вам полезным. Теперь времена очень беспокойные, а вы, насколько я понимаю, поставили в этой игре на карту немало.
— Если это можно так назвать, — усмехнулся Фишар.
— Тот, кто играет, должен всегда иметь в виду, что может и проиграть. Я думаю, вы поставили не на ту карту, доктор!
— Другой не было. По крайней мере такой, на которую я мог бы с чистой совестью поставить. У меня есть определенные принципы! — холодно отрезал Фишар.
— Это только мое мнение, — поспешно сказал Годура. — Не обращайте на него внимания. Я сказал то, что думаю; а в общем я не разбираюсь в политике. Надеюсь, что вы не обидитесь на мою откровенность.
— Нет, нет. Говорите начистоту, — заверил Фишар. — Меня интересует, как вы пришли к этому заключению.
— Это очень простое уравнение, доктор, в нем нет ни одного неизвестного. Для меня результат ясен. Выиграют коммунисты, а вам рано или поздно придется скрыться. Или бежать. Видите ли, я привык подсчитывать, я ведь никогда ничем другим не занимался.
— Я бы не сказал, что в данном случае ваши подсчеты правильны, — возразил со смехом Фишар.
— Вы ошибаетесь, доктор, — деловым тоном ответил Годура. — Я учел при подсчете все возможности. Даже то, что я не герой. Благодаря этому я застрахован полностью, могу и вам предложить помощь в случае надобности. Я очень обязан вам и госпоже Пруховой и не стану от вас скрывать, что знаю способ, как безопасно и надежно переправить за границу ценности.
— Так вы думаете, что это понадобится?
— Спросите своих пражских друзей. Лучше всего тех, которые участвуют в нынешнем штурме, — засмеялся Годура.
Фишар молчал. Этот разговор представился ему фантастическим. Еще вчера он сидел здесь и был уверен, что все кончится хорошо. Он поспал, правда, поспал отвратительно, пришел к завтраку и вот теперь серьезно рассуждает о таких вещах, которые ему никогда даже отдаленно не приходили на ум. Да, в сорок пятом, когда еще казалось, что ему не выпутаться, не уцелеть, он размышлял о возможности бегства за границу и мысленно составил список всего того, что мог взять с собой.
Он владел оставшимися еще от матери ценнейшими вещами. Но, к счастью, подготовка эта оказалась излишней. Позже много раз заходила речь о том, что делать, если коммунистам удастся захватить власть, установить диктатуру. Что предпринять в таком случае? Многие, пожалуй, большинство из тех, кто его окружал и кто так или иначе был замешан в политике, допускали возможность эмиграции. Фишар всегда отвергал такой вариант, и не потому, что у него были какие-то иллюзии насчет возможности жить при господстве коммунистов. Нет, Фишар просто не мог себе представить, чтобы он в его-то годы пустился на авантюры, оставил свою квартиру, отказался от всего, что тут было накоплено чуть ли не за целое столетие его дедом, потом его родителями. Он слишком сросся со всем этим, он чувствовал себя обязанным охранять и приумножать свое имущество. Ему казалось, что в любом другом месте он попадет в вакуум, потеряет твердую почву под ногами, уподобится вырванному с корнем растению. У него было много знакомых среди русских эмигрантов, и он видел, как они постепенно разлагались, утрачивали смысл жизни. Он не боится чужбины, он много путешествовал, знает языки, даст бог, он и там как-нибудь перебьется. Но он не решается даже думать об этом из какого-то суеверия. Ведь если воин допускает возможность поражения хоть на один процент, он уже побежден. И потом еще Люция. Она слишком большая реалистка, чтобы уехать с ним. Он знает, что она его высмеет за такое предложение. Бежать ему пришлось бы с Мартой. Она не способна о себе позаботиться, на чужбине она просто погибла бы. Да к тому же его сводит с ума одна только мысль о том, что он окажется связанным с Мартой до конца своих дней.