Мария умылась, переоделась и подогрела чечевичный суп, который вчера сварила Терезка. Она вытерла и поставила на стол две тарелки, все делала машинально, и только с напряжением ждала, когда звякнет в замке ключ.
Терезка пришла, как всегда, без опоздания. Прибежала, хлопнула дверью, как обычно, разделась в передней и что-то кричит оттуда Марии, Мария, к счастью, не расслышала и поэтому может не отвечать. А через минуту Терезка уже сидит за столом.
— Что у вас там происходит, Мария? Ничего не скажешь человеку, я и сижу как дура.
— Да ведь ты спала. Я не хотела тебя будить, а утром, сама понимаешь, не было времени.
— Говорят, вы бастовали. А Пруха требует завод себе обратно.
— Да не Пруха, Пруха умер. Вдова его, Прухова.
— Подумай, какая жадюга! — сказала Терезка с таким изумлением, что Мария не могла не рассмеяться. Она налила Терезке супу.
— Ну знаешь, никто не хочет отказываться от богатства.
— А мне вот не нужно богатство! — заверила ее Терезка.
— Так у тебя ничего и нет, котенок ты несчастный!
— Ну пусть. Но если бы у меня были деньги, я легко отказалась бы от них ради правильного… — она запнулась, с минуту смотрела в тарелку, медленно помешивая суп ложкой, — ради справедливого дела, — поправилась она. — Ну скажи, верно?
— Что сказать? — засмеялась Мария.
— Что дело правильное, то есть справедливое.
— Так мы думаем. А они думают, что несправедливо отнимать у них завод. И суд решил так же…
— Да ведь дело не в том, что думаем мы или они. А в том, где правда и что правильно на самом деле. Они, говорят, отступили ни с чем, и так будет со всеми, кто вздумает посягнуть на нашу общественную собственность, — произнесла она с необыкновенно важным видом.
Мария рассмеялась.
— У вас было собрание, да?
Терезка кивнула.
— Мы заявили, что солидарны с вами и будем поддерживать вас в вашей справедливой борьбе.
— Это все только начало. Главное еще впереди, — заметила Мария. — Речь пойдет кое о чем поважнее, чем наш завод.
— Я знаю, — воскликнула Терезка. — Реакция развернула наступление на широком фронте против достижений революции.
Мария, наблюдая, как она с аппетитом уплетала суп, не могла удержаться от смеха.
— Так ты, значит, набираешься сил?
— Над чем ты смеешься? Я сказала какую-нибудь глупость? Так говорил господин Голечек на собрании. И Ондржей был там и то же говорил.
— Товарищ Голечек, — поправила ее Мария и испугалась, услышав имя Ондржея.
— Я не могу привыкнуть к этому. И к тыканью не могу привыкнуть. Я могу говорить «ты» только тебе, девчонкам, которые работают со мной, и Ондржею. И больше никому. Я испытываю ко всем ужасно глупое почтение или уж не знаю что.
Доедали они обед молча. «Сказать ей? Я должна ей сказать, — думала Мария. — Чем скорее, тем лучше».
— Терезка, — окликнула она ее несмело.
Терезка кончила есть. Она опустила голову на руки и подняла на Марию большие глаза.
— О чем ты задумалась? — спросила Мария, теряя смелость под этим доверчивым взглядом.
— Я думаю, Мария, как иногда все на свете перемешивается.
— Что же?
— Все. Например, как со мной. Приходило мне когда-нибудь в голову, что я брошу дом и поеду работать в город? А какая-нибудь Маржка Кинцлова из нашей деревни и учиться могла бы поехать. А вот не поехала, вышла замуж, осталась в своем доме и скоро родит ребенка. Человек никогда не должен считать, что уже всего достиг.
— Конечно, — сказала Мария немного испуганно. — А ты бы не хотела вернуться в свой дом? Ты не скучаешь?
Терезка весело рассмеялась.
— Я уже за садовой оградой, — сказала она.
— Где?
— За садовой оградой, — засмеялась Терезка. — Этого ты не можешь понять. Когда я была маленькой, — продолжала она, — совсем маленькой, я придумала такую игру. Собственно, даже не придумала, а так уж получилось. Однажды я открыла калитку, побежала через лесок за нашим домом, а потом прямо на косогор. И вдруг я увидела кусочек незнакомого мне мира. Ничего подобного я до тех пор не видела. Я даже не могла себе представить что-нибудь похожее. А на другой день я пошла еще дальше и увидела еще новый кусочек мира, а на третий день даже попала на Кржижанку и увидела там большой пруд. Столько воды! А на четвертый день я вернулась, когда было совсем темно. Наши меня уже искали всюду, и мне досталось на орехи. А теперь я ушла еще дальше, в город, а завтра даже не знаю, где окажусь, — буду идти все дальше и дальше. Я ведь очень любопытная.
Терезка говорила быстро, энергично жестикулируя. В ней было столько жажды жизни, такая легкость и одновременно такая простодушная самонадеянность, что Мария почувствовала себя рядом с нею, как уже много раз прежде, постаревшей, усталой, заурядной и серой. Ах, маленькая хищница, когда ты немного подрастешь и окрепнешь, когда отточишь зубки, ты добьешься всего, чего захочешь. Раньше Марии нравилось это в Терезке, а теперь она немного боится, раньше она от души смеялась над нею, а теперь уже не может смеяться. Ей почему-то кажется, что Терезкина жажда жизни таит какую-то угрозу для нее самой, она раздражает Марию. Пожалуй, надо ее обдать ушатом холодной воды, чтобы она не бросалась в жизнь так безрассудно.