А что, если она ему еще скажет: «Я прощаю тебя». Нет, этого она ему сказать не может, ей не за что прощать его. Она скажет: «Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал. И вспоминай иногда о несчастной Терезке!» Такую сцену она видела недавно в кино. А потом Терезка уйдет прочь. Он через некоторое время поймет, что ошибся, вернется к ней и скажет: «Прости меня, я не знал, что могу быть счастлив только с тобой». Но так бывает только в кино. Лучше всего, наверное, ничего себе не представлять, лучше всего лежать и не думать ни о чем. Лежать и лежать, ничего не видеть, не слышать и не чувствовать.
Но так почему-то не получается. Человек, наверное, всегда должен о чем-то думать. Всегда что-то видишь, даже когда закроешь глаза, всегда о чем-то мечтаешь и что-то себе представляешь.
А вот Терезка всегда видит Ондржея. Никого другого, кроме Ондржея. Каждая встреча с ним накрепко отпечаталась в ее памяти.
Он приехал к ним в Бржезину после войны. У него были такие удивительные глаза. Твердый и глубокий взгляд. И никогда он не опускал глаз. Ондржей окинул взглядом комнату, подошел к маме, которая сидела на сундуке и испытующе и пугливо смотрела в лицо Ондржею. Он сел возле нее на стул, взял мамины руки в свои и сказал: «Матушка, я Махарт, зовут меня Ондржей. Я был вместе с вашим Франтишеком». — «Что с Франтишеком?» — спросила мама и посмотрела прямо в глаза Ондржею, как будто боялась, что он солжет ей. Но Ондржей не солгал. Слова упали тяжело, словно он отвалил какую-то глыбу. «Убили его!»
Эти слова как будто свалили Терезку с ног. Она прижалась к стене между сундуком и лавкой и должна была закрыть рот рукой, чтобы не закричать. «Господи боже мой! — прошептала мама, высвободила свои руки из рук Ондржея и сжала их на груди. — Отец наш небесный. За что ты нас так наказываешь!»
Мама не плакала, как не плакала и на похоронах отца. Только взгляд у нее был какой-то странный, словно находилась она в другом мире или где-то за стеклом. Отчужденно и зло смотрела она поверх склоненной головы Ондржея. Голова его обросла короткими черными волосами, а шея была страшно худой. Терезка тогда боялась Ондржея. Казалось, он восстал из гроба или пришел из черной ночи. И его руки, которые он зажал между коленями, были худые, костлявые — одни суставы.
А потом Терезка со страхом посмотрела на маму. Ее лицо словно окаменело, губы сжались, в них не осталось ни кровинки, и они едва заметно шевелились. Казалось, она молилась, но она не молилась. Просто ей было трудно дышать. Терезка уж знала: когда маме делалось плохо, грудь ее тяжело поднималась и опускалась, а лицо багровело. «Он был хороший товарищ». — «Был!» — горестно кивнула она. «И сохранял мужество. До последней минуты». — Был! Но он мертв…
Потом Ондржей положил на стол все, что осталось от Франтишека, — папку из твердого картона, перехваченную красной резинкой; внутри были две фотографии. Отец и мать сидят перед домом, у отца вид торжественный и важный, а у матери покорный; тяжелые руки матери сложены на коленях, на земле у их ног сидит она, Терезка, и показывает язык. На ней был тогда передник в цветочках, который ей дала жена управляющего. А еще там был портрет Марии. Все захватанное, смятое и сто раз промокшее. Лежало несколько бумажек, исписанных словами, которые невозможно было прочитать, с расплывшимися цифрами. Кусочек веревки, смятый окурок сигареты, щепотка табаку.
«Так! Так! — качала головой мать, рассматривая эти предметы. — Вот и все, что осталось от мальчика. И мы теперь одни, — посмотрев на Терезку, сказала она с горечью. — Я, старая, больная, и этот ребенок. Что нас ждет? Лучше бы ей не родиться…»