Да, уж лучше бы ей не родиться. Наверное, мама была права. До семнадцати лет она не знала ничего хорошего. Только одни прощания. С папой, с Франтишеком, с мамой, с домом, теперь с Ондржеем. И с Марией тоже.
Она и сейчас еще слышит глубокий голос матери. И те слова, что звучат как проклятие. Уж лучше бы ей не родиться. Терезка стояла, прижавшись к стене, и дрожала от страха. Она боялась матери и того чужого человека, который принес в их дом горе. А незнакомый человек, услышав мамины слова, поднял на нее свои черные глубоко сидящие глаза, и в них что-то странно блеснуло в эту минуту; он сказал: «Не тревожьтесь о своей судьбе. И о будущем девочки тоже не надо беспокоиться. Ее ждет совсем другая жизнь».
Это был Ондржей и как будто не он. В том Ондржее было что-то таинственное, незнакомое, что волновало и пугало Терезку. Она немножко боялась его, потому что он не улыбался, потому что у него был строгий и холодный взгляд, потому что был он нечеловечески худ, без кровинки в лице. И в то же время он привлекал ее, потому что казался ей сильным и всемогущим.
А потом вдруг Ондржей стал иным. Он приезжал каждую неделю: или в воскресенье или вдруг ни с того ни с сего после обеда в будний день. Они с Терезкой пилили дрова, потом Ондржей колол их, а Терезка складывала в сарай. Однажды он приехал с дядюшкой Паздерой. Они починили крышу, привели в порядок хлев, а в день святого Вацлава вместе копали картошку. Он появлялся неожиданно, привозил колбасу и сардельки, таинственные сверточки. К рождеству привез материю на платье Терезке, а маме всегда совал тайком в горшочек на полке сотенную.
В день поминовения усопших в Бржезине были устроены похороны Франтишека. Гроб с его телом привезли из самого Раковника. За гробом шел почетный караул партизан и членов спортивного союза «Сокол» с саблями наголо. Было очень торжественно, много людей, даже из Кржижанова и из соседних деревень. Мама в черном платье и Терезка, тоже в черном платье, шли за гробом. За ними Мария, Ондржей, Паздера, школьники с директором во главе. Никто в Бржезине не помнил таких торжественных похорон. Над могилой говорил Ондржей. Он рассказал о Франтишеке, о его мужестве, о том, как он был на волосок от расстрела, какой он был хороший товарищ, никогда не оставлял друзей в беде, как он погиб, защищая родину. Но Терезка не могла восстановить в памяти образ Франтишека, он был далеко, страшно далеко, хотя гроб с его останками находился в нескольких шагах от нее. Рядом был только Ондржей. И Ондржей всегда был с ней, она встречала его повсюду. Он был всемогущим и вездесущим. Его имя звучало для нее как заклинание, которым она прогоняла тоску одиночества и страх. Его она видела в потрескивающем пламени, которое разжигала в печке, видела его, когда наклонялась над колодцем, она видела его лицо за окном, когда ночь спускалась на землю, слышала его голос в лесу, в горах, в грохоте грома, в щебете птиц ранним утром. Он был для нее посохом, на который она опиралась, огоньком, который светил для нее далеко в горах, он был сладкой ягодой в горькие дни, которые она провела у постели умирающей матери.
Был и больше уж не будет.
Теперь она лежит здесь одна, во сто раз более одинокая, чем тогда, когда ждала его, а он был далеко. Она лежит, как будто пораженная громом, как будто ее выгнали в непогоду на улицу. Вот она, полная безнадежность. Вот она, та темная комната с закрытыми ставнями, которой ее пугали в детстве.
Она была слепа. Не видела, совсем ничего не видела, жила только тем пламенем, которое в ней разгорелось, ослепило ее это пламя. Зато теперь вдруг увидела все ясно: Мария краснеет, Мария опускает глаза. Ондржей взволнован. Взглядом ласкает Марию. Когда Терезка справляла свое восемнадцатилетие, Мария принесла торт, приготовила праздничный ужин. Она подарила ей гипюр на платье, чтобы Терезке было что надеть на танцы. Ондржей пришел с книжкой и бутылкой вина, которую они распили после ужина. Он погладил Терезку по голове, а она его поцеловала. Ондржей смутился и покраснел. Потом они подсчитали, что Ондржей почти в два раза старше Терезки, на семнадцать лет; семнадцать и восемнадцать — это тридцать пять, сосчитала Терезка. «Господи боже мой, почему же ты не женился, Ондржей!» — «Ни одна не захотела выйти за меня», — ответил Ондржей. «Даже Мария?» — вырвалось у Терезки. И вдруг стало тихо. И Терезке показалось, что она сказала глупость. Мария рассмеялась каким-то чужим смехом, а Ондржей испуганно посмотрел на Терезку. «Спроси у нее самой, — сказал он с непонятной яростью и поднял бокал. — Или лучше не спрашивай. Все равно получу от ворот поворот! Я уж дождусь тебя, если у тебя нет на примете кого-нибудь помоложе». — «Ну какое там помоложе, — сказала Терезка. — Я не хочу молодого. Никогда не знаешь, что молодой выкинет».