Ондржей попробовал засмеяться. А Мария сделала вид, что не слышит, и перевела разговор на другую тему. Ничего не произошло, а все-таки что-то произошло. Словно что-то тягостное нависло над ними и так осталось до конца вечера. Оно надвинулось на Ондржея и на Марию. А Терезка словно и понимала что-то и не понимала ничего. Но и она почему-то уже не могла веселиться.
Потом они молча играли в «Приятель, не сердись», и ей казалось, что она здесь лишняя. Сколько раз она была лишней! Всегда, когда Мария завладевала Ондржеем, когда они говорили о заводе, о людях на заводе, когда Ондржей говорил: «Это политическая задача. Так надо. Мы должны», — Терезка вдруг переставала их понимать. Они оказывались далеко от нее и оба вместе, а она оставалась одна.
Может быть, тогда, когда она переехала к Марии, когда она начала новую жизнь и только-только стала кое в чем разбираться, может быть, тогда все это не было бы для нее так мучительно. Может быть, она бы покорно подчинилась, просто приняла бы как должное, смирилась и не испытывала бы такого чувства, будто ее обыграли… Обыграли… Приятель, не сердись!
Она словно больная кошка, которую выгнали из дома. И даже не смеет плакать, не смеет ненавидеть Марию, она должна простить и сжать зубы.
Она слышит, что Мария вышла из комнаты. Как скрипят двери! Надо бы их смазать. Она скорей чувствует, чем слышит, что Мария стоит в прихожей за дверью. Может быть, она слушает, не плачет ли Терезка?
Какая-то сила подняла ее с кушетки. Она быстро вытерла глаза, нос у нее, конечно, распух. Нельзя, нельзя плакать!
Она открыла дверь в прихожую. Мария с испугом смотрит на нее. Терезка пытается улыбнуться.
— Нам надо выгладить белье, Мария, — говорит Терезка. — Уже который день мы все откладываем.
И обе замолчали. Только потом, когда Мария складывала в корзинку выглаженное Терезкой белье и стояла спиной к ней, Терезка глубоко вздохнула, чтобы ее не подвел голос, и сказала:
— Я рада, что вы с Ондржеем объяснились. Уж очень у вас это затянулось. Куда же я перееду, когда вы поженитесь?
Мария положила в корзинку белье, которое держала в руках, села на край кушетки и расплакалась.
— Никогда, никогда Терезка! — воскликнула она, пытаясь сдержать слезы. — Никуда ты не должна уезжать, — и Мария вдруг запнулась: она хотела было сказать «от нас», но сказала «от меня».
8
Вернувшись домой после встречи с Краммером, Людвик вдруг почувствовал смертельную усталость. Он подумал, не признак ли это начинающегося гриппа. Испугался: неужели будет испорчено вечернее свидание с Люцией? Он проглотил два порошка ацилпирина, лег и проспал до вечера. Проснулся в семь часов, когда уже было темно.
Чувствовал он себя хорошо, даже испытывал что-то похожее на прилив счастья.
Он в тепле, в своей комнате, один и в безопасности.
Людвик жил в однокомнатной квартире на пятом этаже современного дома. У него была маленькая прихожая с газовой плитой в нише и своя ванная. Комната была обставлена только самой необходимой, но удобной мебелью. Тахта, стол, два кресла, застекленные книжные полки. На стене повесил две репродукции Гогена и несколько предвоенных эскизов Ванека, прикрепив их кнопками. Он давно уже хотел окантовать их, но все никак не мог собраться. Во время оккупации здесь жила вдова немецкого офицера. В дни революции она выбросилась из окна и разбилась. К его удивлению, на полках, где он разложил свои книги, осталось несколько превосходных вещиц из саксонского фарфора. Он подарил их потом доктору Фишару, узнав, что тот интересуется фарфором. Людвик был многим обязан Фишару: тот помог ему получить ордер на квартиру, быстро уладил все в жилищном отделе, добился для него разрешения перенести срок представлений необходимых документов, так как Людвик в это время гостил у матери в Семтеше.
Теперь, когда Людвик вспоминал обо всем этом, он вдруг понял, что до сих пор его судьбу решали другие люди. После возвращения он не был способен сам наладить свою жизнь, то есть найти работу, квартиру и внести какой-то порядок в свой быт и времяпрепровождение. Возможно, тогда он мог бы заняться и чем-то иным, но когда подвернулась вакансия в «Гласе лиду», у Геврле, он стал журналистом. Правда, это было довольно обычное для того времени явление. Молодые люди поколения Людвика после революции, собственно, только и начали решать, кем они станут и что будут делать. Так и Людвик. И чем бы он ни занимался до этого, ему теперь приходилось начинать все сызнова. До самого своего отъезда в Семтеш он жил вместе с Ванеком в его ателье.