— Барышня Маредова боялась, что я спутаю и отдам письмо… — и, не договорив, она захихикала… — отдам письмо господину Кроускому.
Людвик из вежливости тоже засмеялся. Кроуский был толстый добродушный шестидесятилетний старик, театральный критик старой школы, известный своей изысканной галантностью по отношению к актрисам, которая давала поводы для бесконечных анекдотов.
— А я сказала ей: «Что вы! Да разве я не знаю этого молодого человека!»
Она говорила, а Людвик вежливо улыбался и нетерпеливо посматривал на письмо в ее руке.
— Вот оно, — наконец сказала буфетчица и подала ему письмо. Людвик с нетерпением вскрыл его.
Подождите меня рядом, в кафе. Я не хотела бы встречаться с вами в театре. Потом я вам все объясню. И не думайте обо мне ничего плохого.
Он и не думал ничего плохого. Так было даже лучше. Здесь он мог каждую минуту встретить кого-нибудь из знакомых, и ему было бы трудно преодолеть свое смущение и объяснить, зачем он здесь и кого ждет. Кафе это он знал, он там часто ужинал после премьер, несколько раз с Краммером, бывал и с Ольгой.
Люция пришла скоро, еще до десяти часов. Он очень обрадовался. Вглядываясь в нее, он убеждался, что все ее обаяние заключено в ее прямом ясном и веселом взгляде. И в улыбке. И в простой прическе. Она была предельно естественна, точнее, в ней не было ничего искусственного, кажется, она даже не подкрашивала губы. Это тем более удивительно, что она была актрисой. Но, вероятно, именно потому, что она была актрисой, Люция сумела распознать, в чем заключается ее обаяние и что может выделить ее среди остальных.
«Пусть дьявол верит актрисе, — думал Людвик, глядя на нее. — Она разыгрывает такую честность, такую искренность, и все это окажется чистейшей ложью! Да и какая женщина не сыграет все что хочешь; для этого даже не надо быть актрисой!»
И он засмеялся.
— Чему вы смеетесь? — спросила Люция, тоже улыбаясь. Он не признался ей.
— Просто так! От радости, что вы пришли, — сказал он.
— Я не была уверена, что меня не будет ждать Фишар, — объяснила Люция, почему она написала Людвику письмо.
— А он ждал?
Она покачала головой и сказала:
— Я надеюсь, что его еще нет в Праге.
— Вам досадно, что он вас не ждал? — спросил Людвик.
Она засмеялась.
— Если хотите знать — нисколько не досадно. Напротив, я рада, что он не ждет меня… Но это уже похоже на допрос.
— Вы правы, — согласился Людвик.
— Но если хотите, спрашивайте. А потом спрашивать буду я.
— Ну, спрашивайте сначала вы, — предложил Людвик.
— Можно? — и она без всякого кокетства поглядела Людвику в глаза.
— Игра в откровенность? — спросил он, намекая на вчерашний вечер.
— Вовсе не игра. С меня хватит представлений на сегодня. Я жду настоящей откровенности, Людвик. И сама хочу быть с вами откровенной. Расскажите мне все о себе и об Ольге. Вы сильно влюблены?
Она посмотрела на него своими большими ясными глазами. Что-то вдруг взволновало Людвика. Может быть, ее глаза, или ее непосредственность, или ее звонкий и чистый смех. Она словно не допускала существования в жизни каких-то проблем. И Людвик вдруг заметил, что говорит о своем отношении к Ольге, словно речь идет о каком-то другом человеке. Он говорил трезво и делал такие выводы, до которых никогда раньше не додумывался и в которых даже себе не решился бы признаться. «Любовь ли это вообще? — спрашивал он себя. — Любовь ли это еще?» В его отношениях с Ольгой есть что-то нездоровое, настолько нездоровое, что Людвик в ее присутствии терял свою естественность, да и она была с ним совсем другой, чем с остальными. А так как это тянется больше двух лет, то Людвик, возможно, любит уже только призрак? Он всегда чувствует что-то похожее на разочарование, когда видит реальную Ольгу. Затем он поймал себя на том, что в его отношение к Ольге вкралось сострадание. Словом, это такая удивительная смесь чувств, что он сам не знает, как ему быть. Примешивается сюда и желание отомстить за ее жестокость, за бессердечную игру его чувствами. Что это, оскорбленное самолюбие? Обыкновенная ревность? Может быть, она уже принадлежала другому, в то время когда Людвик имел право считать, что она должна принадлежать только ему? Создалось мучительное и странное положение, и он не знает, как из него выбраться. Разум тут не помогает. Все было бы похоже на большую любовь, если бы он не осознавал так ясно несоответствие между Ольгой его мечты и реальной Ольгой. Никогда одна не превратится в другую. Он живет уже третий год только надеждами и тем, что убивает эти надежды. Как долго можно такое выдержать?.. Он хотел бы не только бежать от Ольги, но и бежать от того мира, в котором она живет. Все в том мире как-то противоестественно, вымученно, как будто мир этот существует в другом измерении, это какой-то мир в себе, мир, в котором не живут, а только говорят о жизни. Людвик не переносит этот мир, но не знает другого, лучшего. Живется в нем даже удобно; там никто никого ни к чему не обязывает, все там дозволено. Порой ему кажется, что даже убийство. Все это напоминает сумасшедший дом…