Людвик закончил свою исповедь. Люция молчала. И он вдруг пожалел о том, что сделал. Ему показалось, что он сказал больше, чем следовало.
— Ну, я был откровенен, — заметил Людвик, смущенный и растерянный.
Она положила свою руку на его и сказала:
— Пойдемте!
На морозном воздухе к нему вернулась способность трезво рассуждать, рассеялся призрачный мир, населенный только двумя людьми, и остались угрызения совести. Но все же он был уверен, что Люцию к нему что-то влечет.
Она взяла его под руку и шла, стараясь приноровиться к его шагу.
За виадуком они свернули на боковую улицу. Люция остановилась у одного из довоенных доходных домов.
Он ждал, что она простится с ним и оставит его во власти догадок и мучительных ощущений. Как будто прочитав мысли Людвика, она задержала его руку в своей и, усмехнувшись, сказала:
— Мы еще не кончили наш разговор. Теперь очередь за мной. Зайдем на минутку ко мне.
Так как лифт не работал, а света в подъезде не было, им пришлось подниматься по темной лестнице. Люция освещала путь карманным фонариком и держала Людвика за руку. Она снимала комнату с отдельным входом из коридора. Ее хозяйка была вдовой крупного пражского колбасника, которому принадлежал этот большой дом. Дочь хозяйки, как говорила Люция, была способной актрисой, но умерла молодой, что-то в году тридцать втором. Эту комнату с отдельным входом отделали когда-то для нее богатые родители. После смерти дочери и мужа госпожа Михалова — так звали хозяйку — сдавала эту комнату только молодым незамужним актрисам. Обычно они жили тут, пока не выходили замуж. В коридоре своей квартиры госпожа Михалова повесила портреты всех актрис, которые тут жили, и между ними встречались известные и даже прославленные ныне имена.
Людвик вошел в большую красивую комнату, пол ее был устлан персидским ковром. В комнате стояло пианино, почти квадратная тахта, вместительный тройной шкаф. Большое зеркало скрывало дверь в соседнее помещение. На маленьком письменном столе виднелся белый телефонный аппарат, а рядом — радиола. В углу комнаты — небольшая дверка, напоминавшая узкое готическое окно. Эта дверка выходила в небольшую кухоньку, а из нее такая же дверка вела в ванную, общую для всей квартиры. В этой комнате, несомненно, было что-то успокаивающее, вся обстановка внушала доверие, была солидной, комфортабельной. Может быть, такое ощущение вызывал мягкий ковер, может быть, тяжелые шторы на двух широких окнах, может быть, картины, которые, как Людвик узнал, приятели художники дарили дочке госпожи Михаловой. Особенно примечателен был портрет самой молодой, преждевременно умершей актрисы, написанный известным художником Кафкой, который теперь живет за границей. В этой маленькой галерее было представлено то поколение художников, которое выступило на арену и пользовалось успехом в двадцатые годы, вскоре после первой мировой войны. Некоторые имена известны и ныне, другие — преданы забвению.
— Мне здесь принадлежит только радиола, несколько книг и содержимое этого шкафа, который слишком велик для моих тряпок, — засмеялась Люция.
— Счастье, что вам удалось достать эту квартиру, — осмотрев комнату, сказал Людвик и уселся в одно из кресел.
— Это было не так-то просто, — заметила Люция с оттенком горечи. И после паузы добавила оживившись: — Госпожа Михалова так добра, я даже не знаю, как ее отблагодарить за все. У нее только один недостаток: она воображает, что разбирается в искусстве, и дает мне советы, когда я учу роли. Но я ей это прощаю; без нее мне было бы даже слишком одиноко.
— Вам? — недоверчиво заметил Людвик. — Вы жалуетесь на одиночество?
— У вас обо мне сложилось довольно неверное представление. Но меня это не слишком удивляет, — сказала она и грустно и весело в одно и то же время.
— А вы обо мне что думаете? Мы знаем друг друга главным образом понаслышке.
— А что вы знаете обо мне понаслышке?