— Довольно мало, — неуверенно сказал Людвик.
— Ну, ну, не бойтесь. Вы слышали, что у меня связь с Фишаром, что я у него на содержании, что еще… подумайте, что еще, и не забудьте о своем намерении быть искренним. Чайник закипел, я сейчас заварю чай…
На минуту Люция оставила Людвика одного. Вернувшись, она снова обратилась к нему:
— Ну как? Обрели мужество?
— Признаюсь, — сказал Людвик, — о ваших отношениях с доктором Фишаром говорят именно так. Я лично ничего против Фишара не имею…
Она горько рассмеялась и закурила сигарету, первую за вечер. На ее лице, вокруг губ, обозначились вдруг морщинки, как будто она пыталась превозмочь боль.
— Если бы вы знали, как он умеет использовать людей, — сказала она жестко. — Он совсем не такой, каким кажется… в этом все дело.
— Я вас не понимаю! — удивленно воскликнул Людвик.
— Я знаю. Знаю, что вы не можете понять…
Люция выросла в актерской семье. Отец — антрепренер Южночешской театральной труппы, мать — актриса, не очень выдающаяся, как она сама понимала, но зато хорошая мать и хорошая хозяйка. Она, собственно, и управляла всеми делами труппы, сидела в кассе, выплачивала жалованье и не теряла присутствия духа, когда наступала нужда. А это случалось перед войной чаще, чем следовало бы. Люция привыкла к сцене с самого раннего детства. Первый раз она «выступила», когда ей было немногим больше года. Она лежала в колыбельке и спала на сцене, играя младенца. С того времени как Люция научилась говорить, всегда, когда требовалось, она исполняла детские роли. Никто не спрашивал ее, хочет ли она делать что-нибудь иное, а не играть на сцене, и для Люции театр был чем-то само собой разумеющимся. Ей никогда не приходило в голову, что она могла бы заняться чем-либо другим. Ни отец, ни мать ее не сделали большой артистической карьеры, но Люция считала, что ее отец был хорошим, даже выдающимся актером, она вспоминает его Гарпагона и городничего в «Ревизоре» и думает, что не только на взгляд ребенка, но и на самом деле его исполнение было великолепным.
До войны они жили бедно. Порой даже нечем было платить актерам. Но во время войны театры буквально ломились от публики, было много хороших актеров, отец мог платить им приличное жалованье и ни одна пьеса пражского репертуара не ставилась без участия какой-нибудь знаменитости, по крайней мере всегда, когда они бросали якорь в большом городе. Уже тогда — в 1939 году ей было двадцать лет — Люция играла все: и серьезные роли, с которыми она не знала как справиться, и роли в легких пустых пьесах и опереттах. Тогда впервые она начала задумываться о том, а настоящая ли она актриса, а имеет ли она необходимые данные для того, чтобы стать ею, и не попала ли она на сцену случайно? Таким же, к примеру, образом, как мальчишка из булочной учится пекарному ремеслу? И если она актриса, то ей надо двигаться вперед, она не может застрять навсегда в отцовской труппе. Отец не прошел, конечно, артистической школы и всякое учение считал для актера лишним.
«Здесь, на подмостках, самая лучшая школа, — говорил он. — Мошна, Войян, Квапилова — из какой театральной школы и когда выходили такие актеры? Никогда. Большие актеры шли прямо на подмостки, и ежели у тебя есть талант, никто тебе не помешает стать выдающейся актрисой. А у тебя он есть. Что-то в тебе есть, девочка».
Войну она проболталась без толку. Вернее, не всю войну, — в сорок третьем заболела мать, вдруг у нее отекли ноги, она не могла двигаться. Оказывается, она скрывала, что у нее больное сердце, и тащила на себе воз до последней минуты. И вдруг на них обрушилось несчастье. Да не одно. В тот же день, когда они похоронили мать, в театре случилась беда, Молодой, незаметный актер Пацовский — не известно, был ли он вообще актером, ведь во время воины в провинциальных театрах подвизался кто угодно, — использовал свой выход для непредусмотренного экспромта. Уходя со сцены, он сказал несколько слов, из слитного сочетания которых получалось «Да здравствует СССР», и помахал рукой публике. Большинство зрителей зааплодировало. Еще до конца представления в театр прибыли гестаповцы и увезли отца и Пацовского. Пацовский остался цел, а отец погиб неизвестно где, когда и как. Труппа была распущена, на другой день уже не играли, актеры разлетелись, как воробьи, спугнутые выстрелом.
Люции не оставалось ничего другого, как ликвидировать отцовские дела, которые достались ей в наследство. Она не знала, как приняться за это, и обратилась к будейовицкому адвокату доктору Гонзе.
«Это дело пустячное, — сказал он ей. — Но вам надо попытаться вызволить отца. А вот для этого я не гожусь. Тут нужен человек более оборотистый и со связями». — На другой день он дал ей рекомендательное письмо к доктору Фишару.