Так она с ним встретилась впервые. Это было в конце ноября 1943 года. Фишар принял ее очень любезно, выслушал так внимательно, как будто речь шла о судьбе близкого ему человека, а не о довольно обычном для того времени деле совершенно чужих, незнакомых ему людей. Фишар был приветлив и полон не профессионального, а в лучшем смысле слова человеческого интереса к ее судьбе и к судьбе ее отца. Он не слишком обнадеживал Люцию, но ей стало легче уже оттого, что он трезво и деловито оценил ситуацию и что во время разговора с ним роковая для Люции трагедия превратилась в будничное дело из его адвокатской практики.
«Войны не от бога, милое дитя, войны делают люди, — сказал ей тогда Фишар. — А поэтому каждая война кончается миром. Надо беречь нервы. Так что же теперь будет с вами? Что вы собираетесь делать?» — спросил он Люцию.
«Что я могу делать? Поищу ангажемент», — ответила она.
Тогда Люция жила еще наивными представлениями. Она была знакома со многими известными актерами и прежде всего с теми, кто постоянно играл в труппе ее отца. Она рассчитывала на актерскую солидарность, но забыла о трудовой повинности и о том, что ее отец был арестован по политическим мотивам и что актеры будут бояться даже говорить о ее ангажементе.
В Праге ничего не получилось, она стала писать в провинциальные труппы. В ответ приходили сердечные, сочувственные письма, но в лучшем случае ей предлагали снова написать по окончании сезона. Это значило ждать до весны. Во всем этом была и положительная сторона: теперь она поняла, что не может жить без театра, без сцены. Между тем ею начали интересоваться учреждения, ведающие трудовой повинностью. Повестка за повесткой — и наконец уведомление о сроке, когда она должна отправиться на работу в Германию, в противном случае она будет привлечена к ответственности. Люция сдалась. Перед своим отъездом она зашла к доктору Фишару на Штепанскую улицу, чтобы узнать, не выяснил ли он что-нибудь относительно отца. Он не знал ничего. В гестапо отказались дать ему какие-либо справки, из чего он заключил, что дело обстоит плохо. Он не хочет ее обманывать: до суда, видимо, не дойдет — пахнет концлагерем, если не чем-нибудь похуже. Нет смысла закрывать на это глаза, но не следует и окончательно терять надежды. А как ее дела? Она уже получила ангажемент?
Люция призналась ему, что должна через три дня отправляться в «рейх». Он был поражен. И даже рассердился, что она не пришла сказать ему об этом раньше. Знает ли она, что ее там ждет? В какой ад она попадет? И он вмешался в это. Позвонил какому-то знакомому в отдел трудоустройства, потом поговорил с кем-то по-немецки, потом стал размышлять, где ей лучше всего укрыться от тотальной мобилизации, и устроил ее на фармацевтический завод в Гостиварже. Она, правда, там только числилась, но все же получала какое-то жалованье. И жила теперь неплохо, тем более что у нее еще остались кое-какие деньги от родителей. Ей не хватало только сцены.
Пусть Людвик поймет ее правильно. Обычно считают, что актрисы очень опытны и рано познают жизнь. Люция до сих пор не понимает, что значит познать жизнь. Познать людей — да. Но в то время она не разбиралась в людях. У нее было одно мимолетное увлечение и до двадцати лет больше ничего. Она жила дома, у родителей. И хотя они постоянно кочевали, мать ее умела устроить в любом месте настоящий дом. Кроме того, у них была постоянная квартира в Будейовицах, куда они возвращались при первой возможности. Отец очень следил за нравственностью Люции. Он слишком хорошо знал нравы в кочевых труппах. Но все-таки она была дочерью господина директора, и даже самые отпетые донжуаны среди актеров сохраняли к ней известное уважение и относились более почтительно, чем к остальным девушкам в труппе. Потом она осталась одна, и ей пришлось заботиться о себе самой. И никто Из отцовских старых приятелей не решался ей помочь, — все они были рады, что живы и еще могут чему-то радоваться. Только один человек, добрый, полный участия, — доктор Фишар помог ей, можно сказать, спас беспомощную молодую девушку. И не требовал у нее за это ничего. Наоборот, когда он заметил с ее стороны что-то вроде недоверия, он засмеялся и сказал снисходительно, с легкой горечью:
«Я знаю, вы привыкли, что люди не делают ничего даром. И думаете, я от вас что-нибудь потребую. Идите домой и приходите, если вам снова будет тяжело».
Она шла домой как провинившаяся школьница. Ей казалось, что она оскорбила этого человека своим недоверием. Домой… А где же ее дом? Она ночевала у госпожи Краусовой на Виноградах. Это была старая актриса, вышедшая на пенсию; в ее труппе, которая была предшественницей отцовской Южночешской труппы, отец начинал свою карьеру. Он никогда не забывал навестить ее, когда бывал в Праге. Она, как и отец, очень заботилась о нравственности Люции, и Люция должна была каждый день выслушивать сентенции но поводу испорченности нынешней молодежи. Все это давно миновало. В прошлом году старушка умерла.