Люция не встречалась с доктором Фишаром более полугода. Она чувствовала себя обязанной звонить ему и сообщать, как ей живется. Но она никогда не заставала Фишара и говорила с его секретаршей. Сразу же после революции Люция, стосковавшись по театру, стала искать ангажемент. Она использовала все свои знакомства. Театры росли тогда, как грибы после дождя, она хотела остаться в Праге, с нее хватит провинции. Люция была принята в бывший немецкий театр, играла там в «Железном потоке», а потом начала кочевать из театра в театр. В середине лета сорок пятого года она снова встретилась с Фишаром. Он изменился, выглядел как после тяжелой болезни, похудел. Люция же была в компании новых приятелей из театра, совсем молодых людей. Они шли веселой оравой по Национальному проспекту куда-то на субботник разбирать обломки домов. Но Люция так и не попала с ними на субботник: она встретила Фишара. Фишар ее не узнал или не обратил на нее внимания, но у Люции ноги сами остановились. Иначе она не могла: ей казалось подлым не остановиться, не пожать ему по крайней мере руку, не рассказать о себе. Он испытующе посмотрел в ее лицо, потом грустно улыбнулся и сказал: «Так это вы? Что с вашим отцом?.. Вы должны меня извинить. Пока была возможность, я занимался вашим делом, но потом сам попал в беду. А вы как?»
Вдруг он ожил. Он сейчас свободен и рад был бы ее проводить.
«Такая хорошая погода, а я не ходил с молодой девушкой по пражским улицам уже добрых двадцать пять лет…»
В эту минуту зазвонил телефон. Звонок ворвался в заполненное голосом Люции пространство, как резкий голос из другого мира. Он причинил Людвику физическую боль.
Люция замолчала и посмотрела на часы. Была половина двенадцатого.
— Это он! — сказала Люция и поднялась с неохотой. — Алло! Добрый вечер!
Она говорила тихо, повернувшись спиной к Людвику. И тем не менее он все слышал, хотя делал вид, что не слышит. Он поднялся и, подойдя к одной из картин, стал разглядывать ее.
— Нет! Я устала и лежу! Завтра утром у меня репетиция. Нет! Прошу вас, только не сегодня! Я так хочу спать. Собственно, я уже спала. Я не ждала, что вы сегодня вернетесь. Я тоже, я тоже. Нет, не сержусь. За что же мне на вас сердиться? Я просто очень хочу спать. Спокойной ночи.
Она положила трубку.
Потом быстро повернулась и сказала с усмешкой:
— Трудно лгать, когда есть свидетели. У меня нет репетиции и я не спала. Мне стыдно перед вами, но угрызений совести я не испытываю. Я вынуждена ему лгать, Людвик. И больше не могу это выдержать… Не вынесу этого…
— Фишара? — с удивлением воскликнул Людвик.
Она кивнула.
— Во всем виновата я, если человек вообще виноват в своей доверчивости. И хотя я его никогда не любила, я доверяла ему, уважала его, а может быть, немножко привязалась к нему. И если к этому прибавить благодарность, которую я к нему испытывала, его внимание, которое всегда было мне приятно, — разве не достаточно, чтобы называть все это любовью? А потом я начала обнаруживать его истинную сущность. Шаг за шагом, сначала в мелочах. Незначительные обманы, повторяющиеся эффекты, тщеславие — и большой человек вдруг предстает маленьким и жалким. Вы сразу же видите, когда он начнет притворяться и играть роль, вы теряете к нему уважение, потом доверие, потом благодарность. Вы видите, что заплатили за его благодеяния в сто раз дороже. Это обманщик, Людвик.
Она произнесла последние слова с такой ненавистью, что Людвик, пораженный, не мог усидеть на месте и несколько раз прошелся по комнате.
— А вы не ошибаетесь, Люция?
— Нет! — ответила она твердо.
— Я часто за ним наблюдаю, — сказал Людвик. — Он кажется безупречным. И я говорю себе: когда же спадет с него маска?
— Не желала бы я вам увидеть его, когда с него спадает маска, — сказала Люция, и в ее голосе послышалось отвращение.
— По стечению обстоятельств я тоже ему обязан, — признался Людвик не без горечи.
— Его не уличишь. Эгоизм он выдает за альтруизм, мошенничество — за честность, скупость — за щедрость. Он скользкий, как угорь.
«Фишар — агент гестапо и коллаборационист», — сказал однажды Людвику Ванек. Людвик тогда рассмеялся. Ванек слышит даже, как растет трава; каждый, кто придерживался других взглядов, для него враг. Сказать ли об этом Люции? По намекам Ольги и Фишара он знал, что у Фишара были после революции неприятности, что он был какое-то время под арестом.