Невероятно, до чего же прочны в человеке воспоминания детства и юности. В старости, когда в нем иссякнет жажда приключений, он, пожалуй, хотел бы жить именно в этом городе. Да и теперь уже наступают порой минуты, когда его пугает доводящая до отчаяния переменчивость обстоятельств и его собственной судьбы, бывают минуты, когда его уже ничто не интересует. А этот город действует как бальзам, как успокоительный компресс.
Внешне тут ничего не изменилось, во всяком случае, он не видит существенных изменений. Он даже легко может представить себе улицу, которая теперь называется Революционной, — старые дома, в эклектическом стиле конца прошлого века, те самые, которые стояли тут до… ну, скажем, до революции. Ничего как будто не изменилось, но эксперт Смит прибыл сюда именно для того, чтобы влезть в душу этого города, чтобы как можно скорей добраться до самой печенки, чтобы узнать, где что жжет, чтобы разнюхать, на чем может «шеф» — мистер Стейнхардт — нагреть тут руки и не безопасно ли для американского престижа вмешиваться в заваруху, которая здесь вот-вот начнется или даже уже началась.
Основная задача, разумеется, ясна: вырвать руль из рук коммунистов и столкнуть их за борт. «Тут ключевая позиция, — говорит мистер Стейнхардт. — Если нам удастся обеспечить нормальное, здоровое развитие событий в Чехословакии — это будет иметь исключительно важные последствия для всей американской политики в Европе». Нормальное и здоровое развитие. А что, собственно, нормально в наше ненормальное время и чьему здоровью послужит это развитие? Конечно, здоровью мистера Стейнхардта и Америки. Ну и пусть! Шмидтке ничего не имеет против. Все дело в том, с какой стороны приступиться к пирогу, чтобы мистер Стейнхардт не слишком перепачкался повидлом. А разобраться в этом — обязанность Фрица. И у него не такой уж большой выбор средств. Кое-что он выудил вчера у этого пьяницы Краммера, правда, не так уж много. Краммер посоветовал Шмидтке перечитать Швейка и заявил, что здесь им натянут нос. Потом он совсем расчувствовался и заговорил о том, что у этой нации необычайно развито политическое чутье.
«Чехи, — сказал он, — распознают мошенника и мерзавца, едва только тот откроет рот». Идиот. К чему эти обобщения!
А в самом деле, как забавно! Он снова идет по старой, проторенной дорожке. И тогда, когда он плюнул на Гитлера и Франка, он тоже шел этой дорогой. Из своего учреждения на Зоммербергштрассе спустился вниз к реке, там он выбросил документы, а потом по Пшикопам прямо через Вацлавскую площадь к Фишару. И сегодня не остается ничего иного. Все в мире повторяется. Старые, протоптанные дорожки! Сразу после войны казалось, что никому нет возврата к старым протоптанным дорогам, что жизнь пойдет по новой колее. Но эти дороги испытаны и укатаны, и колесница политики снова свернула и покатила по ним. И хоть колеса скрипят и дребезжат, она все-таки катится.
Что ж, и Шмидтке пойдет по старой, проторенной дорожке к доктору Фишару. Это зарекомендованная и испытанная фирма. Надо будет хорошенько прощупать его, помочь, если у него есть затруднения, создать затруднения, если их у него нет. А потом помочь. Сыграть на его тщеславии, убаюкать и под конец припугнуть. Шмидтке предполагал, что тщеславие и самовлюбленность не давали Фишару спокойно спать и он обязательно влип в какую-нибудь историю. А что, если его совесть чиста? Тогда окунем ее в навозную жижу.
И здесь все по-прежнему. Только надпись по-немецки на двери конторы Фишара исчезла, она замазана и чуть-чуть просвечивает, а барышня, которая открыла ему дверь, — нет, нет, не та, немного помоложе. Фарс начинается. Сыграем же его.
— Я хотел бы видеть доктора Фишара, — сказал он с самоуверенной небрежностью.
— Что вам угодно?
— Мне ничего не угодно. Доктору Фишару угодно меня видеть, — ответил он.
— Вам назначено прийти, он ждет вас?
— Будьте уверены, барышня, ждет всю жизнь. Я инженер Шмидек.
Она еще минуту смотрела на него с недоверием, но он обезоружил ее своей веселой улыбкой. Через несколько секунд на пороге кабинета появился доктор Фишар.
— Господи боже мой! — воскликнул он и протянул руки к Шмидтке, как будто призывал его в свои объятия. Но тут же сообразил, что слишком бурно выражает свои дружеские чувства, и сказал несколько спокойнее:
— Откуда вы взялись? Заходите, заходите!
Все по-старому. На окне те же желтоватые занавески с нежным узором, стол, заваленный бумагами, стеклянный шкафчик, где хранится коньяк, круглый столик и мягкие кресла. Они с минуту испытующе смотрели друг на друга.