Он на мгновение задумался.
— Ладно. Тогда я скажу ректору, что это была санкционированная мной демонстрация. Что я тестировал твои пределы в контролируемых условиях. Это будет ложь, но она хотя бы объяснит произошедшее и даст нам немного времени, пока Совет не решит засунуть сюда свой длинный нос.
Он посмотрел на меня.
— А теперь иди. И постарайся сегодня больше ничего не взрывать и никого не пугать.
Он дал понять, что разговор окончен.
Я вышел из его кабинета. Теперь у меня был не просто наставник, а соучастник в сокрытии правды. Ситуация становилась всё запутаннее и интереснее.
Я вышел с полигона, и моя голова гудела. Оказывается, всё, что я знал о магии до этого, — это лишь цветочки. Сколько же всего мне ещё предстоит узнать! Мысль эта не пугала, а, наоборот, будоражила.
До следующей пары, судя по расписанию, было ещё около часа. Я решил не возвращаться в Башню. У меня было немного времени, и я снова направился на улицу, чтобы подышать воздухом и сориентироваться.
Я вышел в тот же двор, где был утром. Студентов стало поменьше — большинство были на занятиях. Я нашёл пустую скамейку под раскидистым деревом и сел, просто наблюдая за неспешной жизнью Академии.
Солнце приятно грело. Я прикрыл глаза, наслаждаясь этим редким моментом покоя.
— Не возражаете, если я присоединюсь?
Я открыл глаза.
Надо мной стояла Вера Оболенская. Она была одна. На её лице не было обычной хитрой усмешки. Она выглядела… серьёзной.
— Все остальные скамейки заняты, — добавила она, хотя я видел как минимум три свободных.
Это был явный предлог. Она хотела поговорить.
Я посмотрел на неё, потом на пустые скамейки вокруг.
— Вера, — сказал я, проигнорировав её вопрос и сразу переходя на имя. — Позволите называть вас Вера?
Моё обращение по имени заставили её на мгновение замереть. Это снова было нарушением всех правил их аристократического этикета. Я видел, как в её глазах мелькнуло удивление, а затем — знакомый огонёк азарта. Я снова играл не по её правилам.
— Позволю, — она усмехнулась, — если вы, Алексей, позволите мне не возражать.
Она приняла мою игру. И, не дожидаясь приглашения, села рядом со мной на скамейку. Не слишком близко, но и не на другом конце.
— Итак, Алексей, — начала она, глядя прямо перед собой, — о чём вы думаете, сидя здесь в одиночестве? Планируете, как «заразить светом» следующую жертву?
В её голосе была ирония, но без злости. Она явно всё ещё была под впечатлением от нашего утреннего разговора.
— Я? Нет… — я улыбнулся, глядя на небо. — Света на всех достаточно. Стоит только посмотреть наверх.
Я подмигнул ей, а затем снова стал серьёзным.
— О чём я думаю? Да ни о чём существенном. Но если ты позволишь… я бы хотел спросить у тебя.
Я повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.
— Почему я тебе не нравился, когда был… как бы это сказать… бездарным?
Мне было жаль Алексея. Он явно испытывал к ней чувства и хотел завоевать её внимание. И я хотел знать, почему она была так жестока с ним.
Мой вопрос застал её врасплох. Этого она точно не ожидала. Она ожидала флирта, игры, интриг. А получила прямой, личный, почти обвиняющий вопрос о прошлом.
Она на мгновение растерялась. Улыбка исчезла с её лица. Она отвела взгляд.
— «Не нравился»? — переспросила она тихо. — Это не то слово, Алексей.
Она помолчала, подбирая слова.
— Ты был… скучным. Ты был предсказуемым. Ты был тенью своего отца, тенью своего Рода. Ты пытался соответствовать, но у тебя не получалось. И от этого ты был… жалким.
Она сказала это без злости. Просто как констатацию факта.
— В нашем мире, Алексей, — она снова посмотрела на меня, и в её глазах была холодная мудрость, — слабость — это не просто недостаток. Это — грех. А жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Я не то чтобы не любила тебя. Ты был мне… безразличен. Как и десятки других таких же скучных аристократов.
Она была предельно честна. И эта честность ранила сильнее любой насмешки.
— А теперь, — она чуть склонила голову набок, — ты перестал быть скучным. Ты стал… опасным. Непредсказуемым. Живым. И это… — она усмехнулась, — … это интригует.
Она дала мне прямой и жестокий ответ. Она ценит не доброту или чувства. Она ценит силу.
— Ясно… Ясно… — я вздохнул. Её слова были как ледяной душ. Мне стало искренне жаль того парня, Алексея, который так отчаянно пытался заслужить её внимание.
Я посмотрел на неё, и мой взгляд был полон не злости, а какой-то тихой грусти.