Он поймал меня. Он знал, что я говорил с Петром Шуйским.
— Дамиан, ты юлишь! — я сделал шаг к нему, и мой голос прозвучал резко. — Ты говоришь какую-то глупость! Откуда ты знаешь про Шуйского? Откуда тебе всё это известно⁈ Откуда тебе известно, что я говорил с его братом⁈ Что здесь происходит⁈
Мои вопросы, как удары, посыпались на него. Теперь уже он был в обороне.
Дамиан на мгновение замер. Он не ожидал такого напора.
— Я… — он запнулся, и его маска невозмутимости дала трещину.
Он тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу.
— Хорошо, Воронцов. Ты прав. Хватит игр.
Он посмотрел на меня, и в его глазах была мрачная усталость.
— Я знаю, потому что я следил за тобой. С самого первого дня. С того момента, как ты пришёл в себя в лазарете.
Я опешил.
— Я видел, как ты говорил с лекарем. Видел, как ты вышел на площадь. Видел твой разговор с братом Шуйского. Я всё видел. — Он усмехнулся. — Твой браслет «Тихого шага» — хорошая вещь, Полонская молодец. Но против моих «теней» он бесполезен.
Он подошёл к стене и прислонился к ней.
— Зачем я это делал? Потому что я не верил тебе. Не верил в твою «амнезию», в твой «пробудившийся дар». Я думал, ты — самозванец. Или шпион. Я пытался понять, кто ты такой и чего хочешь.
Он посмотрел на меня.
— А теперь… теперь я всё ещё не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты не враг. И я знаю, что ты — единственный, кто может мне помочь.
Он ждал моей реакции на его шокирующее признание.
— Так, стоп.
Я медленно подошёл к нему. Мой гнев, до этого приглушённый, начал закипать.
— Ты говоришь, следил за мной от лазарета? Тогда ещё о моём «пробудившемся даре» не знал никто. Даже я сам.
Я встал прямо перед ним, глядя ему в глаза. Я чувствовал, как от подступающей холодной ярости кончики моих пальцев начинают покалывать, а в глазах, должно быть, появляется какое-то свечение.
— Скажи мне правду, мать твою.
Дамиан смотрел на меня, на мои светящиеся от ярости глаза, и я впервые увидел на его лице… страх. Не за свою жизнь. А страх быть разоблачённым.
Он отвёл взгляд.
— Ты прав, — сказал он глухо. — Я соврал.
Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было отчаяние.
— Я следил не за тобой, Воронцов. Я следил за ним. За Костей Шуйским. Уже несколько недель. Я знал, что он связан с чем-то грязным. Я видел, как он получает деньги, как встречается с этим отбросом Корфом. Я пытался понять, на кого он работает. Я хотел остановить их сам, тихо.
Он усмехнулся безрадостно.
— А потом появился ты. Со своим «пробудившимся даром», со своим безумным поведением. Ты влез в мою операцию и спутал мне все карты. Ты привлёк к этому делу внимание всех — ректора, Голицыных, своего отца… Ты устроил хаос.
Он выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь.
— Вот тебе правда. Я вёл своё собственное расследование, потому что «Химеры»… они не просто культ для меня. У меня с ними личные счёты. Очень личные. А теперь из-за тебя моё тихое расследование превратилось в грёбаный цирк с участием всего Совета Родов.
Он раскрыл мне свою тайну. У него был свой, глубоко личный мотив.
— Расскажи мне всё, — сказал я уже спокойнее, но так же настойчиво. — Чтобы я поверил тебе, мне нужно знать всё. Что это за личный мотив, Дамиан? О чём ты говоришь?
Дамиан надолго замолчал. Он смотрел в тёмный провал люка, ведущего в крипту, словно видел там что-то, чего не видел я.
— Моя сестра, — сказал он наконец, и его голос был глухим, лишённым эмоций. — У меня была младшая сестра. Лидия.
Он сжал кулаки.
— У неё был редкий дар. Она могла исцелять эфирные тела. Не просто раны. А саму структуру души. Пять лет назад… её похитили. Прямо из нашего родового гнезда. Мы искали её везде. Нашли… через год. То, что от неё осталось.
Он замолчал, и тишина в склепе стала тяжёлой, как могильная плита.
— «Химеры», — продолжил он, и в его голосе зазвенела замороженная ненависть. — Они использовали её. Её дар. Чтобы «сшивать» своих ублюдков. Чтобы стабилизировать их разваливающиеся тела. Они выпили её досуха. А потом… выбросили.
Он поднял на меня свои тёмные, пустые глаза.
— Мой Род, Одоевские, хранители тёмных знаний… мы не смогли её защитить. Мы не смогли её найти вовремя. Мы не смогли её спасти. Это — позор, который мы никогда не смоем.
Он усмехнулся страшной, сломанной усмешкой.
— Вот мой «личный мотив», Воронцов. Я не просто хочу их остановить. Я хочу стереть с лица земли каждого из них. Каждого, кто причастен. И их Магистра — в первую очередь.