Это был… обычный мир. Почти такой же, как тот, который я помнил. Простой. Понятный.
Я стоял на окраине деревни, в своей странной, элегантной академической форме, и чувствовал себя инопланетянином.
Моё появление не осталось незамеченным. Дети перестали бегать и уставились на меня с любопытством. Женщина с вёдрами остановилась и посмотрела с опаской. Мужик с топором нахмурился.
Они видели не просто незнакомца. Они видели мага. Аристократа. Кого-то из другого мира.
Из крайнего дома вышел староста — седобородый, кряжистый старик с цепким взглядом. Он подошёл ко мне.
— Доброго дня, ваша милость, — сказал он, почтительно, но без подобострастия, склонив голову. — Чем обязаны? Потерялись, аль ещё какая нужда?
Он ждал моего ответа. И от этого ответа зависело, как меня здесь примут. Как врага, как господина или как… просто человека.
Я посмотрел на этого кряжистого старика, на его мозолистые руки, на его простое, обветренное лицо. И вся моя аристократическая спесь, которой у меня и так не было, улетучилась.
— Послушай, — сказал я, и мой голос был усталым, но искренним. — Окажи мне услугу. Давай без вот этого, без «княжич-хренажич»…
Я почувствовал внутреннее сопротивление, привычку играть роль, но пересилил её и просто брякнул то, что было на душе.
— Я Петя. А тебя как звать?
Староста замер. Его цепкий, умный взгляд на мгновение растерялся. Он смотрел на меня, на мою дорогую форму, на герб на груди, и пытался сопоставить это с моим простым, почти деревенским обращением.
Он явно ожидал чего угодно — приказа, высокомерия, просьбы о помощи. Но не этого.
Он крякнул, почесал в своей седой бороде.
— Петя, значит… — протянул он, и в его глазах появилось что-то новое. Не страх. Не подобострастие. А… простое человеческое любопытство. — Чудное имя. Не дворянское.
Он выпрямился.
— А меня Михалычем кличут. Староста я тут. Так что тебе надобно, Петя? Воды испить, аль передохнуть?
Он не поверил мне до конца. Но он принял мою игру. Он обратился ко мне так, как я просил.
— Покажи мне, если не затруднит, Михалыч, как вы тут живёте? — сказал я, глядя не на него, а на деревню. — Какие у вас заботы, тяготы? Или… радости простые? В общем, просто… хочу осмотреться.
Моя просьба была странной. Дворянин, интересующийся бытом простолюдинов. Это было за гранью их понимания.
Михалыч снова крякнул, задумчиво глядя на меня.
— Осмотреться, значит… — протянул он. — Ну, гляди. Чего не поглядеть-то?
Он махнул своей широкой, мозолистой ладонью.
— Заботы у нас простые. Чтобы корова доилась. Чтобы жито взошло. Чтобы зимой дров хватило. А радости… — он усмехнулся в бороду. — Радости тоже простые. Сын родился — радость. Урожай собрали — радость. Вечером после работы чарку-другую пропустить — тоже радость.
Он повернулся и пошёл по пыльной улице.
— Пойдём, раз пришёл. Покажу тебе наше «богатство».
Я пошёл за ним.
И он начал мне показывать. Вот кузница, где местный кузнец подковывал лошадь. Вот амбар с зерном. Вот маленький домик, откуда пахло свежим хлебом — пекарня. Вот женщины у реки, стирающие бельё и весело переговаривающиеся.
Это была простая, тяжёлая, но настоящая жизнь. Здесь люди работали. Радовались простым вещам. Заботились друг о друге. Здесь не было интриг, помолвок по расчёту и убийств из-за «разочарования».
Мы шли по деревне, и я чувствовал, как с души спадает камень. Я дышал этим воздухом, и он был целебным.
Мы подошли к его дому. Из дома выбежала маленькая девочка лет пяти, босая, в простом сарафанчике.
— Деда! Деда, смотри!
Она протянула ему на ладошке… лягушку.
— О, какая знатная, — похвалил Михалыч. — Неси её к реке, внучка, пущай плывёт.
Девочка хихикнула и убежала. А затем она обернулась и с любопытством посмотрела на меня.
— Деда, а это кто? — спросила она, не боясь. — Принц?
Михалыч посмотрел на меня с хитрым прищуром.
Я посмотрел на эту маленькую босоногую девчушку и улыбнулся.
— Я лягушка, — сказал я серьёзно, — которая вдруг превратилась в принца и поняла, что лягушкой-то быть было не так уж и плохо.
Я искренне улыбнулся ей.
Девочка на мгновение задумалась, нахмурив свой маленький лобик. А потом громко и заливисто рассмеялась. Мой ответ показался ей очень смешным. Она помахала мне рукой и побежала дальше, к реке, выпускать свою лягушку.
Староста Михалыч смотрел на меня. И его хитрый, испытующий взгляд смягчился. Он не понял до конца, что я имел в виду, но он почувствовал искренность в моих словах. Он понял, что я не издеваюсь и не играю.