— Княжич… — пролепетал он, его губы дрожали. — Я… я не знаю, как вас благодарить… Мой Род… вы… вы спасли нас.
Он хотел поклониться, но я остановил его.
— Не нужно, — сказал я. — Просто… наведите порядок в своём доме. И в своей семье.
Он всё понял и, низко склонив голову, ушёл.
В зале остались только мы — я, Анастасия, и наши отцы, которые стояли, как две грозовые тучи.
— Вы, — прошипел князь Голицын, глядя на свою дочь. — Вы пошли против Рода. Вы опозорили меня.
— Нет, отец, — ответила Анастасия спокойно. — Я спасла вашу честь.
А мой отец подошёл ко мне. Он не кричал. Он не угрожал. Он просто посмотрел мне в глаза.
— Умный ход, Алексей, — сказал он тихо. — Очень умный. Ты выиграл эту партию. Но не думай, что ты выиграл войну.
Он развернулся и ушёл.
Мы с Анастасией остались одни посреди огромного зала.
Я посмотрел на опустевший зал, а затем на Настю. Я подошёл к ней.
— Ну что, — сказал я с кривой усмешкой, — кажется, я был в шаге от того, чтобы сделать очередную глупость. А может быть, я просто струсил.
Она посмотрела на меня, и в её серых глазах уже не было ни льда, ни смятения. Только спокойная, ясная оценка.
— Ты не струсил, Воронцов, — ответила она. — Ты выбрал не самый простой, но самый эффективный путь. Ты мог обвинить своего отца, и это привело бы к гражданской войне между Родами. Вместо этого ты ударил по их чести. И победил. Это был не страх. Это была… стратегия.
Она сделала паузу.
— Ты снова меня удивил.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Куда ты? — спросил я.
— К себе. В Родовое крыло Голицыных, — ответила она. — Мне предстоит очень неприятный разговор с отцом и братом. И… мне нужно подумать. Обо всём.
Она остановилась у выхода.
— Но наш союз… он в силе. Когда ты решишь действовать против «Химер»… дай мне знать. Я буду готова.
Она ушла, оставив меня одного с моей победой и её последствиями.
Я смотрел ей вслед. Она ушла. И ощущение победы сменилось… пустотой.
Ощущение было скверное. Я снова играл в их игры. В игру этой Снежной Королевы, которая держит меня на ледяной дистанции. Я не продвинулся к «Химерам». Я не сделал ничего настоящего. Я просто стоял там и произносил красивые речи.
Хватит.
Я не стал возвращаться в Башню. Я не стал ни с кем советоваться.
Я закрыл глаза. Увидел Сеть. Нашёл знакомый след ректора.
Одно движение. Один шаг сквозь пространство.
Хлоп.
Я оказался в пустом коридоре, прямо перед массивной дверью его кабинета.
Я постучал. Резко, настойчиво.
— Войдите, — донёсся изнутри его спокойный голос.
Я вошёл.
Ректор Разумовский сидел за своим столом. Он уже снял парадную мантию. Перед ним стояла чашка с дымящимся чаем. Он посмотрел на меня без удивления, словно ждал.
— Я так и думал, что вы придёте, Алексей.
Он указал на кресло.
— Присаживайтесь. Полагаю, эйфория от победы уже прошла, и у вас появились вопросы.
Он был прав. Как всегда.
Я сел в кресло. Вся моя бравада исчезла.
— Ректор, — спросил я, глядя на него. — Скажите… каковы будут последствия этой выходки? Как вам кажется?
Ректор сделал глоток чая.
— Последствия? — он поставил чашку. — Они будут масштабными. И непредсказуемыми.
Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.
— В краткосрочной перспективе… ты унизил своего отца и князя Голицына. Они тебя ненавидят. Они будут искать любой повод, чтобы уничтожить тебя, но теперь им придётся делать это тайно, не теряя лица. Ты нажил себе двух самых могущественных врагов в Империи.
Он сделал паузу.
— С другой стороны, ты завоевал уважение и поддержку Рода Шуйских. И, что важнее, — он усмехнулся, — ты заставил всех остальных в Совете — Полонских, Оболенских, Одоевских — смотреть на тебя не как на мальчика, а как на новую, непредсказуемую силу. Они будут тебя опасаться. И, возможно, кто-то из них захочет заключить с тобой союз.
Он откинулся в кресле.
— Но это всё — политика. Мелкая возня. Главное последствие — другое. Ты публично объявил войну «Химерам». Ты показал Магистру, что знаешь о нём. И что ты — его враг. Теперь он не будет просто «наблюдать» за тобой. Он начнёт действовать. Жёстко. И не только против тебя. Против всех, кто тебе дорог.
Он посмотрел мне в глаза.
— Ты превратил тихую охоту в открытую войну. И теперь отступать уже поздно.
— Ясно… — пробормотал я. — Ясно, что ничего не ясно.
Я проигнорировал его выводы о войне и политике. У меня были более насущные вопросы.