Я слушал его, и картина этого мира становилась всё мрачнее и сложнее. Великие Рода, которые грызлись за власть, на самом деле были колоссами на глиняных ногах, погрязшими в долгах и интригах.
Я посмотрел на этого запуганного, раздавленного горем и стыдом парня. И почувствовал к нему не жалость, а… уважение. Он был честен со мной.
— Ты мне очень помог, Петя, — сказал я тихо и искренне. — Спасибо тебе.
И я протянул ему руку. Не как княжич. А как человек — человеку. Как Петя — Пете.
Пётр Шуйский смотрел на мою протянутую руку так, будто это был какой-то магический артефакт. Он не понимал. В их мире так было не принято.
Он колебался несколько секунд. А потом медленно, очень нерешительно, вложил свою холодную, дрожащую ладонь в мою. Его рукопожатие было слабым, но я почувствовал в нём… благодарность. И облегчение.
— Что… что вы будете делать? — прошептал он.
Я посмотрел на него. Ох, Петя, тебе лучше не знать… На мгновение мелькнула мысль, что его познания в целительстве могли бы нам пригодиться. Но тут же я вспомнил его отца, потерявшего одного сына. Нет. Я не мог ввязывать его в это. Не мог рисковать им.
— Береги себя, — сказал я твёрдо. — Смотри по сторонам. И… оставь этот разговор между нами.
Он кивнул, и я увидел в его глазах благодарность за то, что я не требую от него большего.
Я развернулся и пошёл прямо через площадь. В сторону фонтана. В сторону «золотой молодёжи».
Моё приближение не осталось незамеченным.
Свита Родиона Голицына, заметив, что я иду прямо к ним, замолчала и напряглась. Они расступились, образуя вокруг своего лидера защитный круг.
Родион развернулся мне навстречу. Его лицо было искажено от ненависти и презрения.
— Чего тебе надо, Воронцов? — прорычал он. — Полюбовался на свою работу? Пришёл поглумиться?
Я остановился. На моём лице отразилось искреннее, неподдельное недоумение.
— «Полюбовался на свою работу»? «Поглумиться»? — я переспросил, чуть склонив голову набок. — Прости, но я правда не понимаю, о чём ты говоришь.
Я улыбнулся. Спокойно, дружелюбно, как будто он только что спросил у меня, который час.
Мой ответ его обескуражил. Он был готов к драке, к оскорблениям, к чему угодно, но не к этому вежливому недоумению. Он открыл рот, чтобы что-то выпалить, но запнулся, не найдя, что ответить на мой, казалось бы, невинный вопрос.
Его свита тоже была в замешательстве. Их агрессивный настрой дал сбой.
Вера Оболенская, однако, не растерялась. Она рассмеялась своим мелодичным, как колокольчик, смехом.
— Ох, Родион, он просто издевается над тобой! — сказала она, с явным удовольствием наблюдая за его смущением.
А затем она повернулась ко мне, и в её глазах плясали хитрые огоньки.
— А вы, княжич Воронцов, стали таким… интересным собеседником в последнее время. Что же вы хотели мне сказать?
Она полностью проигнорировала гнев Родиона и с готовностью приняла мою игру.
Я посмотрел на Веру Оболенскую. Хитрая лиса. Она чем-то напомнила мне продавщицу из магазина у завода. Та тоже думала, что она королева бала.
— Вам сказать? — я рассмеялся. Громко, от души. — Да вы что, княжна!
Я обвёл их всех насмешливым взглядом.
— Я заметил, у вас тут такая компания собралась… провидцев. Каждый уверен, что я хочу сделать что-то эдакое. Уже все всё за меня решили! — я снова рассмеялся. — Я вам ничего не хотел сказать.
Я сделал паузу, наслаждаясь их полным недоумением. А затем повернулся к Анастасии.
— Я пришёл к моей невесте.
И, проигнорировав все правила этикета, я обратился к ней так, как никто никогда не смел.
— Настя, можно тебя на секундочку?
Если моё предыдущее поведение было пощёчиной, то это была бомба.
Родион Голицын: Его лицо побагровело так, что я испугался, как бы его не хватил удар. «Настя»⁈ Он сжал кулаки и сделал шаг ко мне, но его сестра остановила его едва заметным движением руки.
Вера Оболенская: Её лицо застыло. Улыбка исчезла. Она привыкла быть в центре внимания, а я только что публично, на глазах у всех, показал, что она для меня — пустое место. Я видел в её глазах вспышку настоящей, холодной ярости. Я нажил себе ещё одного врага.
Анастасия: Она замерла, как ледяная статуя. Её маска непроницаемости была безупречна, но я «видел» её эфирное поле. Оно трепетало, как пламя на ветру. Шок. Недоумение. И… что-то ещё. Что-то, чего я не мог понять.
Она медленно, очень медленно, кивнула.
— Да, Алексей, — ответила она ровно, принимая мою фамильярность и возвращая её.