— Лина, Дамиан, — сказал я. — Знакомьтесь. Это Мишка. Мой… протеже. Он поедет с нами в Академию.
Лина тут же подошла к нему и улыбнулась своей самой тёплой улыбкой.
— Привет, Мишка! Я Лина. Не бойся, мы не кусаемся. Почти.
Мальчик немного расслабился.
Дамиан же просто смерил его своим обычным холодным взглядом.
— Ещё один, — пробормотал он, но в его голосе не было злости. — Воронцов, ты скоро откроешь свой собственный приют для заблудших душ.
Когда карета подъехала к стенам Академии, я чувствовал себя другим человеком. Спокойным. Уверенным. Готовым.
Первым делом я отвёл Мишку в административный корпус. Там меня встретила уже знакомая библиотекарша, которая теперь смотрела на меня с благоговейным ужасом. Я попросил её устроить мальчика, найти ему временную комнату и позаботиться о нём, сославшись на прямое разрешение ректора. Она не посмела возразить.
А затем я пошёл к нему.
Я вошёл в кабинет ректора без стука. Я не хотел давать ему времени на подготовку.
Он сидел за столом и что-то читал. Подняв на меня глаза, он улыбнулся.
— А, Алексей! Вернулись. Я вижу, отдых пошёл вам на пользу. Я был уверен, что вы вернётесь отдохнувшим и… довольным жизнью. Ведь теперь ваш отец вас больше не потревожит.
В его голосе сквозило такое снисходительное пренебрежение, будто я был ребёнком, который получил свою конфету и должен быть счастлив. И моя ярость, которую я так долго сдерживал, начала закипать.
— Ректор, — сказал я, и мой голос был ледяным. — Я вам никогда не нравился, ведь так?
Он удивлённо поднял бровь.
— Что вы такое говорите, Алексей? Наоборот.
— Не «наоборот», — прервал я его. — Вы меня боялись. И, возможно, даже восхищались.
— Восхищался вашим даром, — уточнил он, начиная понимать, к чему я клоню.
— Нет, — я сделал шаг к его столу. — Вы восхищались не даром. Вы восхищались мной. Как идеальным инструментом. Как оружием.
Он нахмурился.
— Алексей, что всё это значит?
Я разрывался от желания выложить ему на стол статуэтку и гримуар. Бросить ему в лицо обвинение. Но Дамиан был прав. Не сейчас. Не так.
— Это значит… — я запнулся, изображая смятение. — Это значит, что я просто… никак не могу прийти в себя от всех этих потрясений.
Я сменил тему.
— Я тут… нашёл одного мальчика. В городе. У него есть дар. Я хотел бы попросить вас взять его на обучение.
Ректор Разумовский смотрел на меня, и в его глазах была смесь недоверия и любопытства.
— Мальчика? С даром? Приведите его ко мне. Я посмотрю.
Я вышел и через несколько минут вернулся, ведя за руку перепуганного Мишку.
Ректор встал и подошёл к нам. Он положил руку на голову мальчика. Закрыл глаза.
— Интересно… — пробормотал он. — Очень интересно. Редкая способность. Идеальная синергия. Он может интегрировать в себя и светлую, и тёмную магию без вреда для себя.
Он убрал руку и посмотрел на меня.
— Да. Мы его берём. Он будет ценным… активом.
И в этот момент я всё понял. Я увидел в его глазах то, чего не видел раньше. Он смотрел на этого маленького, испуганного мальчика не как на ребёнка. А как на ресурс. Как на расходный материал. Точно так же, как он с самого начала смотрел и на меня.
Я был для него не учеником. Не феноменом. Я был лишь самым ценным экспонатом в его коллекции.
Глава 22
Следующие дни превратились в странный, лихорадочный марафон. Я старался. Честно старался быть нормальным студентом, но это было невыносимо. Утром, после завтрака с Линой, который стал для меня единственным островком покоя, я шёл на занятия. Я сидел в гулких аудиториях, уставленных рядами дубовых скамей, пропахших пылью и вековой магией. Я смотрел на преподавателей, на их аккуратные мантии и самоуверенные лица, и пытался слушать, но всё это казалось… ненастоящим. Фальшивым. Декорацией.
На «Истории Родов» пожилой магистр с энтузиазмом рассказывал о великих битвах прошлого, о чести и доблести, а у меня перед глазами стояла картина разгромленной лаборатории, наполненной запахом тлена и отчаяния. На «Древних Рунах» магистр Филонов, который теперь смотрел на меня с благоговейным ужасом, с восторгом показывал мне сложнейшие плетения, а я «видел» их структуру так ясно, так просто, что мне становилось невыносимо скучно. Я мог бы сплести их с закрытыми глазами, просто по наитию, но я сдерживался, изображая прилежного ученика. Я царапал пером по пергаменту, делая вид, что конспектирую, чтобы не вызывать новых слухов. Эта мысль, это знание о ректоре, не давало мне покоя. Оно сидело внутри, как раскалённый гвоздь, отравляя всё. Я был в аду своей собственной головы, в клетке подозрений, и я не знал, как из неё выбраться.