— Это крапивник? Они же юркие… Как его поймал?
— Я нашел яйца в расщелине, учитель.
— А остальные зажарил?
— Никак нет, учитель. Оставил в гнезде.
— Зря, — Струглур делал шаг к следующему. — А твой что? Захворал?
Мальчик, державший на руках какого-то хорька, дрожал.
— Нет, учитель. Он просто уже стар, поэтому так выглядит.
— Досадно. Может, облегчить его страдания прямо сейчас? — Струглур клал ладонь на рукоятку крика за своим поясом.
— Он не страдает, учитель. Я его недостаточно выгуливал, и ему не хватало солнца. Но я исправлюсь.
— Обещаешь? — вкрадчиво уточнял Струглур.
— Клянусь, учитель, — выдыхал Презирающий День.
— Ну, как знаешь…
Наставник шагал мимо подростка с игуаной на плече и останавливался напротив мешковатого юнца с серым лисенком, вьющимся у лодыжки.
— Редкий зверь. Как звать?
— Кусака, учитель.
— Что за имя такое? Он нападает на других?
— Нет, учитель. Я так его назвал, потому что он любит кусать меня за ногу. Но не больно, — картавил юнец, придерживая лисенка за шкирку, чтобы тот не вертелся.
— Как мило, — улыбался желтыми зубами Струглур. — Привязался к нему поди?
Губы Презирающего День начинали трястись.
— Н-н-нет, учитель.
— Бесчувственный, значит? Как же на тебя смогут положиться наши братья на границе, если ты к ним будешь столь же равнодушен?
— Т-т-точнее, да, учитель, я привязался, — поправлялся испуганный ученик. Наставник сверлил его внимательным взглядом.
— Хорошо, раз так, — пожимал плечами Струглур. — Тогда убей его. Сейчас.
Другие, стоящие в ряд мальчишки, в этот момент отворачивались, боясь привлечь к себе внимание. Хозяина лисенка начинало колотить, а пальцы разжиматься с загривка. Вдруг тот додумается убежать. Вдруг удастся все списать на случайность…
— Не вздумай, — цедил сквозь желтые зубы Струглур, читая на лице мальчика все, о чем тот успел подумать. — Правила ты знаешь.
Мальчик заливался слезами, но не смел заплакать навзрыд. Он поднимал озорно дрыгающего лапками лисенка за шкирку, а второй рукой принимал предложенный учителем костяной крик.
— Левее надо вводить, не в сам киль, — молвил Струглур, пристально следя за казнью Кусаки. Тот визжал, но пальцы мальчика держали крепко. Кровь заливала пояс и леггины. Тельце, почти переставшее барахтаться, выпадало из рук. Наставник выуживал из оцепеневшей ладони крик и вытирал острие о штанину мальчика.
— Что ж, ты доказал, что твое желание быть Смотрящим в Ночь — не просто ветер. Но у тебя большое сердце, малыш, — Струглур наклонялся к его зареванному лицу. — Хватит, чтобы насытить двух, а то и трех Пожирающих Печень за ночь.
У Ачуды одно время была летучая мышь, но ее сбил кондор, когда та по своей глупости вырвалась из вольера и взмыла в ярко-синее небо. А у Ориганни был тарантул — тихий и застенчивый. Некоторые мальчики его боялись, когда Ориганни брал его в ладони. Должно быть, поэтому Кующий Дух до сих пор не приказал его прихлопнуть — он всегда старался идти против любых ожиданий.
Но среди Презирающих День попадались и те, к кому Струглур вообще мог так и ни разу не подойти за все время обучения, и зверушка оставалась с хозяином до конца своих дней. Неизбежность предупреждала бы развитие чувств к своему питомцу, и тогда его потеря не несла бы никакого урока. А урок был в том, что…
— Предопределенность вредна, так как расслабляет, давая вам время на подготовку, — вещал Струглур, расхаживая вдоль рядов притихших мальчишек. — Но не ко всем событиям можно подготовиться, особенно к тем, что случаются на границе. Нельзя подготовиться к смерти. А если вы к ней готовитесь, значит, вы уже все равно что мертвы. А от мертвых нет толку, на них нельзя положиться. Они подведут…
Были и другие уроки. Когда на протяжении всей границы племени Помнящих Предков был вырыт непреодолимый ров и выстроены постовые остроги, нападения каннибалов подутихли, но все же единичные случаи время от времени происходили. Находили изуродованные тела Ждущих Закат, несколько реже — Смотрящих в Ночь. Но чаще всего это были трупы обычных соплеменников, которые в поисках лучшей жизни отчаивались покинуть Кровоточащий Каньон, но в силу своей наивности недооценивали реальную угрозу, настойчиво поджидающую их по ту сторону границы.
Тела находили среди ближайших деревьев, иногда у самого острога, через который можно было пересечь ров. Бывало и так, что тела со следами трапезы обнаруживали и в самом рве. Мертвых возвращали в племя и объявляли траур, но больше из назидательных соображений. Затем тело традиционно относили к Прощающим Холмам, где муравьи, младшие сыновья Отца, за пару ночей целиком освобождали кость от предательской плоти. Скелет отдавали резчику по кости, и он обретал вторую жизнь в форме орудия труда, охоты, предмета интерьера, мебели, несущей конструкции жилищ, элементов одежды, защитного ожерелья, погремушки для младенцев, посуды, курительной трубки и даже музыкального инструмента, в зависимости от выбора скорбящей семьи усопшего.