— Убедительности недостает.
— Тут должно быть тридцать семь тысяч пятьсот долларов.
— Хорошо. Я их пересчитаю.
Пятидесятидолларовые банкноты лежали в пачках по тысяче долларов каждая. Я насчитал их пятнадцать. Стодолларовые — в пачках по две тысячи. Таких оказалось одиннадцать. Две стодолларовые банкноты и шесть по пятьдесят долларов в сумме составили оставшиеся пятьсот.
— Все сходится. Ты хочешь, чтобы я разделил их на три части?
Падильо сидел, не шевелясь. Бледность проступила даже сквозь сильный загар.
— Половину — в одну часть, оставшиеся деньги — пополам. Ты помнишь.
Я произвел в уме необходимые вычисления.
— Деньги слишком крупные. Одна четверть — девять тысяч триста семьдесят пять долларов.
Падильо по-прежнему не открывал глаз.
— Раздели приблизительно.
Я прогулялся на кухню за кофе, а Падильо тем временем подтянул к себе телефон. Набрав номер, он произносил несколько слов и вновь начинал крутить диск. И когда я вернулся, он уже заканчивал последний разговор. Положив трубку, посмотрел на меня.
— Поговорил с Прайсом.
— Какой у него голос?
— Сонный и жадный.
— А как остальные?
— Придут в одиннадцать.
— А в чем мы их понесем? — я мотнул головой в сторону кофейного столика.
— У тебя есть какой-нибудь портфель?
— Скорее всего найдется.
В спальне я открыл стенной шкаф и вытащил «дипломат». Кто-то когда-то подарил мне его, но я так и не нашел повода воспользоваться им, а потому убрал с глаз долой. «Дипломат» внушал уважение. Черная кожа, хромированные замки. Работай я в какой-нибудь конторе, обязательно носил бы в нем ленч.
Вернувшись с добычей в гостиную, я поставил «дипломат» на кофейный столик, рядом с пачками денег.
— А резинки у тебя есть?
— Фредль их сохраняет. На дверной ручке на кухне.
Я принес три резинки, отдал Падильо, тот обтянул ими разложенные мной по стопкам деньги, сложил их в «дипломат», опустил крышку и защелкнул замки.
— Ключ я потерял, — предупредил я.
— Это неважно.
Опять прозвенел дверной звонок, и я вопросительно посмотрел на Падильо.
— Дом твой, — ответил он на мой немой вопрос.
— Но приходят-то к тебе.
Я пересек гостиную, открыл дверь. Увидел мужчину в пиджаке спортивного покроя, синей рубашке с отложным воротником, серых брюках и с тремя вертикальными морщинами на лбу. Морщины свидетельствовали о том, что мужчина думал. Звали его Стэн Бурмсер, и в свое время он мог послать Падильо в Европу и указать, что должен тот делать по прибытии. Я не видел его больше года. Последняя наша встреча произошла в Бонне, и три вертикальные морщины присутствовали на его челе и в тот раз. Похоже, процесс мышления поглощал у Бурмсера немало времени.
— Привет, Бурмсер.
Он улыбнулся, и морщины исчезли. Правда, дружелюбия в улыбке было не больше, чем в пятом по счету письме банка, напоминающем о просрочке платежей.
— Я ищу Падильо.
— Вы у цели, — я отступил назад, держа дверь открытой. — К тебе некий мистер Бурмсер, — предупредил я Падильо.
Он не поднялся с дивана, не произнес ни слова. С непроницаемым лицом наблюдал за приближающимся Бурмсером. Тот остановился перед Падильо, засунув руки в карманы. Покачался на каблуках, сверля Падильо взглядом.
— Два дня тому назад нам сообщили о вашем возвращении.
Падильо кивнул.
— По-прежнему дружите с ФБР.
— Вот-вот.
— И вы решили заглянуть ко мне с утра пораньше, чтобы лицезреть меня лично. Вы опоздаете в воскресную школу.
— Я католик.
— Странно, по вам этого не скажешь.
— Все те же старые шуточки.
— Привычка — вторая натура, знаете ли.
— А я припас для вас новую. Такую хорошую, что мне не терпелось поделиться ею с вами. Потому-то я и заявился к вам.
— Я слушаю.
— Вас внесли в черный список, Падильо.
— Что тут нового. По-моему, я числюсь не в одном списке и не один год.
— Но в этот вы попали впервые. Англичане приговорили вас к смерти.
— Если в они это сделали, то не стали бы ставить меня в известность.
— Вы не единственный, кто перевербовывал агентов.
— Разумеется, нет.
— В этом-то самое забавное.
— Держу пари, сейчас вы поделитесь с нами самым смешным.
Ухмылка Бурмсера стала шире.
— Совершенно верно. Поделюсь. Они поручили пристрелить вас агенту, которого вы перевербовали. Филипу Прайсу.
— А чего они так обиделись на меня? — спросил Падильо. Волнения в его голосе не чувствовалось. С той же интонацией он мог спросить, почему автобус останавливается здесь, а не кварталом дальше.