Георгий достал из-под шкафа краски, поставил мольберт. Переоделся в соседней комнате и почти неслышно вошел в домашних туфлях и перепачканном костюме.
Перед Натой раскрыты тяжелые листы репродукций. Она смотрит «Венеру с зеркалом». Любуясь и как бы стараясь запомнить, Ната клонит голову к плечу.
Она сразу отложила книгу, но не смутилась. Заметила, что туфли у Георгия стоптаны. Поразительно, — как будто он не знаменитость и не особенный человек.
Георгий осторожно тронул девушку за плечи и поставил посредине комнаты.
Чтобы — по Серову — мысли у нее «отлетели», разговорился. Но она, кажется, всегда была сама собой и связанности не чувствовала. Легкая возбужденность ее лишь красила.
— Вы такой счастливый!
— Чем же?
— У вас такая специальность! А как в художники устраиваются?
— Но… не устраиваются…
— Я понимаю. Я просто сказала, как все говорят. Так принято. — Она покраснела. Грубо покраснел лоб под локонами. — У вас все так красиво! Так красиво, оказывается, можно жить!
Ей хотелось спросить, где это куплено, откуда привезены пепельницы и расписные золотом и красным деревянные блюда, крошечный чугунный ларчик, пудреница низкая и плоская, похожая на круглую икону, всадники на ней похожи на Георгия Победоносца, колют копьями каких-то врагов, кони под ними вьются.
— У вас, наверно, очень хорошая жена?
— Очень.
— И вы любите ее?
— Очень люблю.
— Как хорошо! — прошептала девушка со вздохом.
— Мы два года жили в этой комнате без всяких украшений, с голыми бревенчатыми стенами, спали на железной кровати. В этой же комнате я работал. И еще — в клубе. Потом оштукатурили все квартиры, покрасили полы. После ремонта нам дали вторую комнату. В то лето мы ездили в Москву и к родным жены, привезли все это. Все недорогое, но я люблю. Пудреница палехская, знаете Палех? Чугунная коробочка каслинского литья, уральская — подарок родителей… А первые годы нам не хотелось обзаводиться.
— Вы хотели смыться отсюда, наверно?
— Нет, просто нравилось жить, как в спортивном лагере. Нашей улицы еще не было. По ночам грохотали бревна, их подвозили по узкоколейке, и паровоз свистел у меня под окном. А сейчас жизнь начинает устраиваться.
На домике с часами распахнулись дверцы, зажелтел птичий нос, и раздалось кукование.
Когда коричневая избушка снова закрылась, Ната расхохоталась.
— Вы не устали?
— Что вы! Я так могу стоять хоть сутки. Я работала станочницей по две смены, когда план штурмовали. Все удивлялись, а мне хоть бы что. Я очень терпеливая. Могу вытерпеть любую боль.
Щелкнул ключ. Нина. Ее шаги в коридоре. Заглянула. Донесся ее аромат, свежесть. Нина сразу заметила прелесть девушки и чуть сощурилась. Шевельнулась досада, далекая, запрятанная. Но она знала, как нравится ее тяжеловатая красота…
Георгий очень хорошо начал, — видна шея, уши очень красивые, с хорошими мочками. Георгий артистически избегает пошлой прически.
Нина заметила на столе «Венеру с зеркалом».
Когда Ната ушла, Нина сказала:
— Но ты все же не чувствуешь женщин. Ты их не знаешь.
Почему вдруг вырвалось у нее! Георгий потемнел лицом.
— Плохо, что я не чувствую женщин? — спросил он через минуту.
— Нет, хорошо! — ласково ответила она. От таких ответов у Георгия все внутри переворачивается.
— Я буду еще работать, это только первый набросок.
— Она влюбится в тебя! — сказала Нина, снова уходя на работу, поцеловала Георгия и с деланно скромным взором простилась в дверях.
Он остался обескураженный, охваченный чем-то вроде ревности. Неужели ей безразлично, кто в меня влюбится?
Утром гремел гром, била молния. Улицы превратились в глубокие реки. Люди закрывались брезентовыми куртками и плащами, брели в резиновых сапогах или снимали обувь, подбирали юбки, засучивали штаны…
Гремело до вечера. Ночью вспыхивали окна — казалось, что прыгают раскаленные стекла. Наутро, под тучей — чистая полоса желтого неба.
Георгий набрал на сапоги огромные комья глины, пока добрел до завода.
На доках все тот же торжественный гул и треск мотыльков.
— Я вас буду еще писать, — крикнул он Нате. — Только не завивайтесь.
— Хорошо, я приду.
Тучи еще стояли, сумрачные и далекие. Чуть подсыхало, вокруг лужи.
Георгий и Ната шли с завода вместе.
— Где вы живете?
— В Копай-городе.
— В землянке? На берегу?
— Да!
— Вы же на отличном счету, лучшая крановщица?
— У меня родители там, братишки и бабушка. Пойдемте к нам, пойдемте, пожалуйста. У нас тоже хорошо, только бедно. Мы все сделали себе сами. Я познакомлю вас с мамой.