Один из державших «Геракла» вернулся на свою койку, оказавшись правым соседом Тишкина.
— Новенький? Не боись! Это экстрасенс наш. Все перевоспитывает. Сейчас заснут. Вообще-то средь ночи лучше бы к нам не поступали.
Подходила сестра, протягивая руку, от которой прыгали по стенам и простыням синие тени:
— Новенький! Тишкин! Возьмите назначенное! Таблетки и микстуру!
Тишкин выпил все, что дали.
«Геракл», которого уже никто не держал, оглядывался через плечо:
— Ну ты! Пойми, что в столбиках нейронов, из которых состоит кора моего мозга, возникают перерывы и подкорка освобождается. Понял? Это порок, заложенный в моих генах! Что же делать?!
— Не говорите чепухи, Гена! — опять уселся в постели стриженый. — Кора есть крайний эксперимент. У каждого из нас она есть эксперимент, так как есть она самый нежный, самый сложный росток непрерывно усложняющейся материи! С неизбежными неудачами…
— Со слепыми ветками! — безнадежно продолжил «Геракл». — Как мы видим на примере моих мозгов… ихних столбиков.
— Мужайтесь, Гена! В конце концов, частью ваших нейронов и глии вы же продолжаете творить! И неизвестно, что ценнее: стереотипное мышление посредственности или ваша алогичная башка…
Санитарка подобрала ананасные корки и вышла. Теперь из сравнительно нормальных людей в палате остался только санитар, севший на стул у двери. «Геракл» же говорил все тише и непонятней, руки его, вздернутые над койкой, увядали, опускались — прозрачные стволы беловатых растений в сумерках подводного царства.
Тишкин неловко лежал, боясь пошевелиться.
— Творец парадоксов, — заключил сосед справа. Свет чуть касался его несуразно длинного лица с лошадиными глазами. Он спустил на них морщинистые, как грецкие орехи, веки. У соседа в ногах тишкинской кровати на веках были вытатуированы синие глаза — мертвые, бессонные.
— Не заснешь никак? Как звать?
— Василий Яковлевич Тишкин.
— Васек? Ну что тебе сказать? Я тут в третий раз. На свету я в кабэ работаю… люди тут приличные. Есть, конечно, алкаши, уголовники чистые есть. Убийца вон подремывает. А у тебя болит, что ль, чего?
— Ничего. Кажется, ничего.
— Тоски тоже нет? Голоса потусторонние не слышишь? Чего тебе тогда?
— Тут на лапу берут? Не слышал?
— Говорили, один тут написал, что заведующему триста миллиардов взятку дал. Долларов. Того, само собой, давай вызывать, стыдить, мол, положи обратно. А тот, мол, вы что? Люди добрые?! Да таких-то денег во всей стране нет! Как это триста миллиардов? Валюты?! А те говорят: а? так он у вас небось сумасшедший, что ли? Тогда, мол, мы все поняли, тогда прощаем, идите, мол, себе, продолжайте свою благородную деятельность…
Таблетки начинали действовать. Тишкин с трудом размыкал веки.
Под утро побежали по потолку огненные прямоугольники и тени оконных рам от фар машины.
— Если к нам, то минут через двадцать из приемпокоя приведут. А ты все не спишь?
— Я спал, — сказал Тишкин.
Он вспомнил брошенную квартиру, сплющенные рюмки, холодный, гадливый взгляд Лели. Самое страшное — располосованную милицейскую шинель, и внезапно заплакал, как плакал очень давно, в незабвенном детстве — навзрыд, с остановками дыхания и всхлипами.
— Не берут! — рыдал Тишкин. — Ничего не берут! Триста миллиардов!
Кругом уже начинали подниматься. Старикашка ушел из палаты в коридор и читал газету старикашке санитару, который с серьезным видом выпячивал губу и кивал.
— Вы чего ревьмя ревете? — подошла сестра.
— На лапу хочет дать, — зевнул сосед с лошадиными глазами.
— Реветь тут нечего, — запретила сестра, — мы-то вчера думали вас в реанимацию. Дежурный доктор белую горячку подозревал. А я гляжу, что видениев-то нету у вас.
— Нет есть! — крикнул Тишкин.
— Ну смотрите, вам виднее. Успокоительного дать?
— Врача хочу!
— Придут скоро. А вы, Махорский, покажите товарищу, где и что.
— Естественно, — засмеялся Махорский, — и пряник дам, чтобы не ревел.
— Сорокин, Кравцов, Кучеров! После завтрака на уколы! Подъем! Ребятки! Заправляем постели! Мальчики!
— Я позвоню! Я наведу порядок! Ей в психиатрии не работать!
— Кому? Ларисе Алексеевне? Ты что? Хорошая баба! Пошли в апартаменты!
Они вышли в большую комнату со столами и телевизором. Те, кто уже умылись, — ели. Из буфетного окошка подавали тарелки с кашей и творогом. Третий за их столиком доставал из кармана и поедал кусочки колбасы. Круглый, лобастый мужичок, со щеками как у хомяка.
— Поешь-ка! — поманил он Тишкина. — А то растерялся, дружок, обиделся. А я тебе — колбасочки, а ты мне — письмецо подпишешь!