В комнате я без труда вспомнил состав смеси перцев, при помощи которой сделал соус достаточно «пикантным». На обращение к самому себе у меня ушло куда больше времени. В конце концов я остановился на следующем варианте:
“Порви билеты на концерт и отправь газовщиков к Ольге Степановне. В день годовщины ни за что не отпускай от себя Веру.
P.S. Вчера ты спустил полторы сотни на тотализаторе – завязывай с этим; сегодня Кира сорвала ноготь на указательном пальце – постарайся не морщиться, когда она покажет его; завтра привезут партию икры – проверь этикетки: вся партия просрочена.
Максиму Осеневу от доброжелателя.”
Я сложил записку так, чтобы её можно было прикрепить ко дну тарелки и убрал в стол. Ночью мне не спалось: я перечитывал послание, а потом писал его заново; прятал его в другое место, опасаясь внезапного визита Виктора или Гоззо; набирал номер Киры, но не нажимал на кнопку вызова. К рассвету я решил, что сошёл с ума. Эта мысль показалась мне настолько же неожиданной, насколько и очевидной. Двери в прошлое, хххх Лебедев и три дня на унитазе – должно быть, я давно лежал в какой-нибудь палате и пускал слюни на подбородок. Хотя, вряд ли у меня хватило бы фантазии, чтобы придумать такую чушь. Да и эротики в ней было слишком мало.
После завтрака я узнал, что запрет на вход в главный корпус снова обрёл силу. Перед обедом я сказал Гоззо, что новая лазанья будет готова к ужину. Целый день Виктор не спускал с меня глаз. Чёрт, да он даже нужду ни разу не справил! И всё же, мне удалось подловить его на невнимательности. Точнее, я вынудил его отвлечься и прикрепил записку ко дну тарелки. Виктор поставил её на поднос и направился к двери. Когда он остановился у порога и обернулся, меня едва не вывернуло наизнанку.
– Вы отдаёте себе отчёт в том, что делаете, господин Осенев?
– Да, – ответил я и сглотнул.
– Хорошо, этого мне достаточно.
Я кивнул и проводил Виктора до запретной двери. Он не снимал тарелку с подноса, так что записка осталась на месте. Странно, но в один момент мне мучительно захотелось перекреститься. Я обошёл главный корпус и уставился на предпоследнее окно на пятом этаже. Когда загорелся свет, я не выдержал и позвонил Кире. Она плакала.
Эпилог.
“Назойливый оболтус – любитель травяного чая.”
Я проснулся раньше остальных, лениво умылся и заперся на кухне. Холодильник был заполнен до отказа, но мне не хотелось готовить ничего сложнее омлета. Никотиновые пластыри начинали работать: я не вспоминал о сигаретах почти пятнадцать минут. Венчик двигался машинально. Вскоре я так сильно погрузился в перемешивание яиц, что едва не подпрыгнул, когда услышал телефон.
– Доброе утро, Максим Сергеевич, – прозвенел подростковый голос на другом конце. – Это Богдан Синицин – одноклассник Веры. Вы помните меня?
– Нет, а должен?
– Ну как же, я ведь приходил на её день рождения!
– Это ты разбил любимую вазу моей жены?
– Нет-нет, это был кто-то другой! – испуганно открестился Богдан.
– Ладно, чего ты хочешь? – спросил я и убавил огонь на плите. – Ты собираешь деньги на шторы или на краску для школы?
– Вообще-то, я хочу пригласить Вашу дочь на свидание, Максим Сергеевич. Точнее, я уже пригласил её, но она отказалась.
– И теперь ты решил пригласить меня?
– А Вы бы согласились?
– А ты не обнаглел? – возмутился я и наконец-то вспомнил лицо, которому принадлежал голос.
– Простите, это была плохая шутка. Видите ли, дело в том, что Вера сказала, что пойдёт со мной, только если её попросит отец.
– То есть, она отказала тебе прямым текстом, но ты решил проявить назойливость?