Итак, помимо упомянутого классика в клетчатой рубашке десятилетней давности, я обслуживал следующих бессмертных героев: Фриду Кало – художницу между третьим и четвёртым десятками, примечательную своими сросшимися бровями и детскими серьгами в виде роз; старика Чарльза Дарвина, который, к слову, мог с таким же успехом сойти за Льва Толстого в домашнем или за Санта Клауса в футболке одного из эльфов; молодого Бетховена, который каждый раз смотрел на меня с таким видом, словно тарелка с супом мешала сочинению очередной симфонии; совсем юную актрису из назойливой рекламы стирального порошка, чьи выпуклые глаза недоумевали от значимости соседей по столику; коротко стриженного Джона Дикона – бас-гитариста «Queen», – который почему-то нарушал всеобщее спокойствие барабанной дробью; чертовски сексуальную Маргариту Терехову, глядя на кудри которой мне мучительно хотелось, чтобы она затянула партию Миледи из «Мушкетёров», а потом оголила клеймо на плече – и не всё ли равно на каком; своего соседа по лестничной площадке, прославившегося изобретением универсальной пепельницы из консервной банки; и Грегори Пека – голливудскую звезду середины прошлого века, походившего на себя же в период между «Римскими каникулами» и «Убить пересмешника». Пожалуй, если Гоззо Дитрих был врачом, то он лечил от очень редкого заболевания, ведь я не мог представить себе вирус, заразивший настолько непохожих друг на друга персонажей – если только в главном корпусе не страдали коллективным запором.
Вдоволь наигравшись с обитателями «Жемчужины», я решил взяться и за немногочисленный персонал, но неожиданно вспомнил, что видел Грегори Пека и раньше. В конце того самого периода, когда я был шефом в «Короне», нам привезли сказочно дорогую партию настоящего французского коньяка. Будучи приятелем бармена – он был славным малым, хотя и имел дурную привычку говорить о политике, – я частенько засиживался за стойкой после закрытия, распивая остатки удивительного напитка. В одну из таких ночей я и заметил в конце стойки пьянчугу, которому любезно позволили уснуть на опустевшем блюдце. Этим пьянчугой и был Грегори Пек. Я ничуть не сомневался в этом, потому что с тех пор он совершенно не изменился. Разве что, теперь в его стакане плескался апельсиновой сок, а не бесцветная жидкость с ответами на любые вопросы.
День шестой.
“Кашу маслом не испортишь. Не знал, что то же самое касается перца.”
Утром я проснулся с жуткой головной болью, которую провоцировало любое неосторожное движение. Я не мог вспомнить, как оказался в кровати, но сосновые иголки в подушке говорили о том, что ночь была длинной. Холодный душ и таблетка аспирина – вероятно, подарок от Виктора – слегка облегчили мои страдания. На кухне я то и дело подставлял лицо под струю из крана и цеплялся языком за воду, словно бродячий пёс. Я думал, что Виктор будет выглядеть так же жалко, но мой верный собутыльник оказался до омерзительного подтянутым и свежим. Похоже, до того как стать помощником Гоззо, он был разведчиком или алкоголиком со стажем.
После разговора с Кирой мне понадобилась ещё одна таблетка. От взгляда на пруд становилось не по себе. Немного отлежавшись в постели, я вернулся на кухню и занялся приготовлением обеда. Привычные запахи раздражали. Дошло до того, что я разорвал одно из полотенец и закрыл им нос. Это помогло продержаться ещё пару часов. Раскладывая по тарелкам гречку, я почесал импровизированную маску и неожиданно чихнул. К счастью, кусок полотенца уберёг тарелки от моей слизи, так что я с чистой совестью поставил их на столики. По крайней мере, я был уверен в её чистоте, пока не приступил к мытью.
На одной из тарелок – по-моему, она принадлежала сэру Чарльзу Дарвину – я увидел отчётливый след от чёрного перца. За всё время в «Жемчужине» я ни разу им не воспользовался и потому хранил на средней полке – подальше от остальных специй. Вероятно, когда я чихнул, то случайно задел баночку или пошатнул всю конструкцию, из-за чего значительная часть перца высыпалась на гречку. Я внимательно осмотрел все столики и понял, что ни сэр Дарвин, ни остальные постояльцы «Жемчужины» не отложили испорченную часть обеда в сторону. Все порции были съедены, словно ничего и не случилось.
Чем ближе подходило время ужина, тем сильнее становилось моё любопытство. Когда сэр Дарвин вошёл в столовую, его голос стал настолько громким, что приглушил похмелье. Помимо чёрного перца, на кухне нашёлся и красный. Я украсил отварную треску яркими красками чили, поставил тарелку на стол и вооружился воображаемым биноклем. Сквозь его линзы я увидел, как сэр Дарвин методично расправился с угощением, которое сотрясло бы племенного быка, и даже не поморщился.