Моя шалость осталась незамеченной. По договору с Гоззо, мне оставалось отработать всего три дня. По их истечению вторая половина суммы становилась моей. При помощи этих денег Кира смогла бы пройти лечение в лучшей клинике во всём городе и, при удачном стечении обстоятельств, мы могли бы попробовать снова. Так какое мне было дело до сэра Дарвина и его испорченных рецепторов? Даже если Гоззо исправно пропускал через язык старика электрический ток, меня это никак не касалось. Ни одного из здешних чудаков не удерживали в главном корпусе силой. Если им нравилось целыми днями сидеть в тесных комнатах, значит, они поняли Бродского слишком буквально. Вот и всё – никакой мистики.
День первый.
“Гоззо Дитрих и сотоварищи. Новелла действительно будет скучной.”
Несмотря на все опасения, «Жемчужина» оказалась вполне заурядным санаторием, в котором когда-то лечились областные шахтёры. Примитивный архитектурный ансамбль окружали высокие хвойные деревья – называю их так, потому что боюсь спутать сосны с кедрами, а ели – с дугласовыми пихтами; длинными тропинками из потрескавшихся прямоугольных плиток, поросших травой; зелёными деревянными лавочками высотой примерно по пояс; и целым выводком коричневых белок, которые, казалось, не боялись не только людей, но и самого дьявола. Загадочный главный корпус представлял собой длинное и совершенно безликое пятиэтажное здание с синими буквами на крыше, которые напоминали всем несчастным, в какой дыре они очутились по воле злого рока или силикоза. Помещение столовой и кухни соединялось с главным корпусом длинной стеклянной оранжереей, а потом плавно перетекало в служебную и процедурную.
Во время непродолжительной экскурсии по «Жемчужине» Гоззо познакомил меня с рабочим местом, после чего показал и новое жилище: первое заметно превзошло все мои ожидания, было отлично оборудовано и вычищено; второе тоже было чистым, но на этом его достоинства заканчивались – хотя, на небольшом прямоугольном балконе можно было курить, что выгодно отличало его от музея, в который Кира превратила наш. Помимо повара, «Жемчужину» обслуживали старик-дворник, семейная пара средних лет и помощник Гоззо – Виктор, который, помимо прочего, отвечал и за мой недопуск в главный корпус. Врачей, учёных, сатанистов и длинноногих моделей в округе не обнаружилось. По признанию Виктора, который в отличие от своих коллег умел разговаривать, процедурные не использовались уже несколько лет, так что мои мечты о сеансе электрофореза так и остались мечтами.
Разложив вещи, я сходил в душ, а затем изучил расписание и меню. Питание было трёхразовым, а список блюд представлял собой нечто среднее между диетой номер пять и поездкой к бабушке на всё лето. На кухне я принял дела от Виктора, который временно выполнял мои обязанности, и сразу же приступил к работе. По условиям сделки с Гоззо, я был не только поваром, но и официантом-посудомойкой. По сути, предстоящие девять дней ничем не отличались от моей обычной субботы – только вместо Киры я ухаживал за какими-то незнакомцами.
Ровно в половину второго в столовую стали прибывать первые гости. Они входили по одному и усаживались за разные столы, судя по всему, выбирая их случайно. Между собой они почти не разговаривали; в ожидании тарелок одни рассматривали вилки, другие – цветочные горшки, а третьи – чужие затылки. Со мной все обращались одинаково: односложное приветствие, короткая благодарность и английское прощание. Ну, по крайней мере, они не мочились под себя и носили повседневную одежду, а не смирительные рубашки.
Лазанья болоньезе в фирменном соусе времён «Короны» была готова к ужину. Виктор принёс для неё специальную фарфоровую тарелку и неоправданно большой поднос. Провожая его задумчивым взглядом, я вспомнил день, когда готовил по этому рецепту в последний раз. Кажется, с того момента прошла целая вечность... Теперь Вера была бы уже совсем взрослой. Мальчишки сходили бы по ней с ума, а я бы ворчал и называл их… каким-нибудь едким и обидным словом, в придумывании которых некогда был так хорош.
День пятый.
“Пустая бутылка. Виктор – славный малый.”
Ночью я так и не смог уснуть. Я не хотел, чтобы новый день начинался и наивно полагал, что он и не начнётся, если не закрывать глаза. И всё же, утро вытолкнуло меня из постели... В этот день погибла Вера. Как же давно это было. Почему же мне до сих пор казалось, что это случилось вчера? Я ненавидел своё отражение. Ненавидел свой голос. Как можно быть таким трусом? Как можно так долго жить в компании собственного трупа, притворяясь, что он ещё шевелится?