Я испортил рисовый пудинг, но никто не обратил на это внимания. Только Бетховен посмотрел на меня злее обычного, за что я едва не воткнул ему в шею вилку. На этот день у меня были особые планы, и все они и умещались в одну бутылку. Во время первого перерыва я отошёл в сторону от «Жемчужины» и уселся на лавку напротив воды. Телефон лежал рядом. Мне уже давно следовало позвонить Кире, но я никак не мог себя заставить. Нет, я не винил ни жену, ни её мать, из-за которой и начался пожар, но в этот день мне попросту нечего было сказать... Жалкий лицемер – вот кем я был на самом деле. Я был в состоянии испортить даже рисовый пудинг. Каким идиотом нужно быть для этого? Но ничего, пьяным я всегда готовил лучше – жаль, что в «Короне» считали иначе.
Выполнив план на треть, я всё же позвонил Кире и даже умудрился не заплакать. Нарезая овощи для супа, я порезал палец... Всё этот чёртов Бетховен со своим взглядом! Да что он знал обо мне?! По какому праву он вообще смотрел на меня в этот день?! Да-да, обвиняй незнакомца с вымышленным именем! А ещё лучше – плюнь ему в тарелку, почувствуй себя важным! На что ещё ты годишься?!
После обеда я пожалел, что взял только одну бутылку. Две трети плана остались позади, а становилось только хуже. Я поставил недостаточно высокую планку – причина неудачи была в этом. Не было никакого спортивного интереса… Вера любила коньки. Она хотела стать фигуристкой. Её первые коньки обуглились и почернели. Помню, когда Кира прижала лезвия к груди, я испугался, что она перережет ими горло. Ей бы хватило смелости, мне – ни за что... Кира всегда была моим ангелом. Так какого чёрта я сбежал от неё к этим идиотским соснам?! И какого чёрта я взял только одну бутылку?!
Мой ужин был солёным и горьким. Я швырнул тарелку в стену, а потом полчаса очищал её от пятна, похожего на безголового кролика. В номере было слишком жарко – я взял подушку и бросил её на лавочку у воды. Неужели в целом свете не осталось больше ни одной целой бутылки?! Их не было в «Жемчужине», но за воротами они точно нашлись бы. Я вернулся в комнату и взял ключи. Машина стояла под навесом, но ворота были закрыты. Я толкнул их ногой и обернулся с твёрдым намерением найти ключ. Впрочем, искать его не пришлось: Виктор отыскал меня сам.
– Не думаю, что Вам следует садиться за руль в таком виде, господин Осенев.
– Не думаю, что это Ваше дело! Дайте мне ключи!
– Если Вы хотите выпить, то ехать никуда не надо: я могу принести выпивку в номер.
– Тогда принесите бутылку водки.
– Хорошо, господин Осенев.
– Только не в номер – тащите сразу к пруду.
Виктор кивнул и ушёл прочь. Я лениво побрёл к воде. За границей фонарных столбов было тепло и уютно. Пруд не отражал лунный свет, но всё равно казался живым. Сюда откачивали шахтные воды, значит, где-то неподалёку был и террикон. Искусственная гора, искусственный водоём и искусственный свет – в мире вообще осталось хотя бы что-то настоящее? Наверное, только бутылка и стакан, которые принёс Виктор. Сам же он был роботом или голограммой. Хотя, я к нему точно прикасался, так что он определённо был роботом.
– Я могу ещё чем-то помочь, господин Осенев?
– Нет, спасибо.
– Может быть, сегодня Вам нужна компания?
– А Вы взяли второй стакан?
– Я могу пить прямо из бутылки.
– Нет уж, гостю нельзя пить из бутылки – я буду пить из неё сам.
Виктор кивнул и взял стакан. Когда он прищурился, я признался, что в этот день моя семилетняя дочь сгорела заживо.
День седьмой.
“Оранжевые таблетки. От старых газет пахнет кровью.”
Невзирая на все странности обитателей главного корпуса, самым загадочным человеком в «Жемчужине» был старик-дворник. За всё время нашего соседства он не сказал мне ни слова – не то чтобы его коллеги по цеху смогли бы провести stand up в каком-нибудь баре, но я хотя бы узнал их имена: Антон и Ольга Кротовы. Старик-дворник – с этого момента я буду называть его Хичкоком – не улыбался, не моргал и, если мне не изменяет память, даже не портил воздух. Его молчание растянулось на шесть дней, но на седьмой в дело вмешался случай.