– То есть, вчерашняя лазанья была в точности такой же, как и в «Короне»?
– Да, это была лазанья болоньезе в фирменном соусе Осенева.
– Благодарю Вас, приятно иметь дело с профессионалом.
Гоззо простился и вышел за дверь. Я солгал: в смеси трав, которую я специально прихватил с собой из дома, не хватало орегано. В последнее время её аромат стал меня раздражать, так что я выбросил упаковку из дома, а среди здешнего набора специй её не оказалось. Но разве кто-нибудь мог заметить разницу спустя столько лет?! Какая-то чушь! Тем не менее, Гоззо считал меня профессионалом и платил большие деньги, так что имел право на свои причуды.
– Орегано! – крикнул я, когда настиг Гоззо в коридоре. – Я не взял с собой, а здесь не нашёл. Но её можно купить в любом супермаркете.
– Отлично, Вы получите запас через час, господин Осенев. Что-нибудь ещё?
– Нет, это всё.
– Благодарю Вас за прилежность.
Чувствуя себя пристыженным школьником – а скорее даже школьницей, – я вернулся на кухню и ещё раз перебрал в голове ингредиенты и тонкости приготовления. Через пятнадцать минут я мысленно устранил последние неточности в процессе и пообещал себе, что даже потомственная немецкая овчарка, выращенная потомственным ресторанным критиком, больше не отличит мою лазанью от фирменного блюда «Короны».
День четвёртый.
“Полковник и физик-ядерщик. Много цифр и включенных ламп.”
Перед завтраком Виктор попросил меня приготовить две лишние порции. Новичками «Жемчужины» оказались мужчины приблизительно одного возраста, но совершенно разной наружности. Долго вглядываясь в их лица, я так и не смог вспомнить имена ведущих и программы, которые они вели, так что решил отказаться от прежней схемы и назвал одного полковником, а другого – физиком-ядерщиком. Полковник получил имя благодаря военной выправке и примечательной лысине, которая идеально подошла бы под форму фуражки; физик заслужил своё в ту секунду, когда вытянул из кармана блокнот и принялся делать какие-то записи, жадно покусывая ручку. Конечно, один мог бы оказаться ветераном балетной школы, а второй – престарелым поэтом, но ноги полковника были слишком косолапы, а записи физика изобиловали формулами.
Таким образом, теперь я готовил одиннадцать порций для прожорливых постояльцев «Жемчужины» – они съедали всё до последней крошки, будто я был бывшим шеф-поваром в дорогом ресторане; ещё три – для прислуги; две – для Виктора и Гоззо; а ещё одну – для себя. Итого в «Жемчужине» жили семнадцать человек и одна немецкая овчарка – любитель лазаньи. Не так уж и много для санатория, рассчитанного на добрую сотню шахтёров.
Самыми длинными в «Жемчужине» были вечера. Телевизор в комнате не показывал ничего, кроме белого снега. Радио не было. Дочитав Горького, я выкурил дневную порцию сигарет и позвонил Кире, но наш разговор получился коротким. Наигравшись со змейкой на крошечном экране, я обулся и вышел в коридор. Старик-дворник жил в комнате напротив, а Кротовы – в самом конце пролёта. Поскольку один уже храпел, а другие были увлечены друг другом, мне не оставалось ничего, кроме поздней прогулки.
Небо было холодным и беззвёздным, так что жёлтый свет в окнах главного корпуса казался неправдоподобно ярким. Стараясь не наступать на границы плит на земле, я пересчитал фонари, а потом взялся за включенные лампы на втором этаже. Со стороны главного входа обнаружилось ровно восемь; я ожидал, что с обратной будет ещё пять, но насчитал на одну больше: лампа на пятом этаже была лишней. Возможно, именно под ней обитала тощая немецкая овчарка, которой удавалось обходиться одной порцией лазаньи в день.
После прогулки я уселся на лавочку напротив главного входа и уставился на настольную лампу Виктора. Помощник Гоззо сидел на месте вахтёрши и что-то писал. В первый же день после прибытия в «Жемчужину» я пообещал себе, что не стану думать об условиях сделки и главном корпусе. До этого вечера я прекрасно справлялся – Роден точно бы не вылепил из меня своего Мыслителя, даже если бы застукал меня голым на унитазе, – но теперь терпел одну неудачу за другой.
Мои мозговые схватки закончились после того, как рядом с Виктором появился Гоззо. Его коричневый костюм-тройка превратился в двойку, а сам он выглядел растрёпанным и уставшим. Конечно, я видел его через мутные стёкла, но предположение подтвердилось, когда он вышел на улицу и сел рядом.