— Я никогда не увижу ее больше! — сказал сегун. — Я надеялся, что наконец найду счастье в жизни, но несчастье преследует меня. Слушай, друг! — прибавил он. — Мне хочется умереть. Все мучает меня. Поведение матери, ее безумная расточительность на наряды, выставляемые публично, наполняют мое сердце горечью. Несколько раз, когда я слышал возгласы этого солдата, которого та имеет слабость любить, я готов был броситься в эту ложу, ударить его по лицу, а ее прогнать с гневом, которого заслуживает такое забвение приличий. А потом мой гнев остывал, уступая место любовной мечте, которая овладела мною. Я надеялся, что она явится, эта молодая девушка, в которой заключается вся моя надежда, я жадным взором обводил зал. Ее не было! Все кончено, все представляется печальным моему уму, и я хотел бы отделаться от этой жизни, которую она мне спасла!
Омити
Настала зима. Знойные дни сменились морозами. Небо пепельного цвета, казалось, поменялось видом с землей, сверкавшей белизною в своем снежном одеянии.
Пустынный морской берег возле предместья Осаки был покрыт, как ватой, густым слоем девственного снега. Волны, в которых отражались темные облака, походили на чернила. Там и тут возвышались скалы, снег хлопьями висел на их выступах. Чайки, подгоняемые ветром, хлопали крыльями, на этой белизне они казались серыми и грязными.
Вдоль берега тянулся забор сада от крайнего дома предместья. Дом был весь занесен снегом, и на вывеске, прикрепленной к верхушке двух столбов, поддерживавших дверь, ничего нельзя было прочесть. Большие фонари, которые выступали по обе стороны входа, были отодвинуты внутрь и повешены на крючок. Маленькие навесы защищали их от непогоды. Трехэтажная крыша дома казалась покрытой серебристой соломой.
Это был чайный дом Восходящего Солнца. Здесь-то Омити проводила долгие дни своей судьбы. Она страдала молча, с гордой покорностью, не принимавшей ни утешений, ни сожалений. Она пожертвовала собою, чтобы спасти главу государства, и безропотно покорялась последствиям этой жертвы. Но иногда она думала, что человечнее было бы убить ее. Она не желала увидеть снова царя, хотя и продолжала любить его. Эта любовь зародилась в воображении молодой девушки. Прежде чем она увидела Фидэ-Йори, этот молодой принц, которого прославляли за красоту и кротость, жил в ее мечтах. И вышивая днем, она думала о нем. Когда Омити подслушала ужасный заговор, угрожавший жизни того, кто наполнял ее мысли, она чуть не умерла от ужаса. Но желание спасти его придало ей энергию и мужество героя. На ее единственном свидании с царем, в лимонной роще, она поняла, что ее сердце не ошиблось и что она будет любить только его одного. Но ей даже не приходила в голову мысль, что она может быть любима. Этого не позволяла ее скромность. А с тех пор, как ее продали для всеобщей утехи и она заняла последнее место в обществе, ей даже стыдно было подумать предстать перед Фидэ-Йори.
Богатые купцы часто привозили из города своих жен в чайный дом, чтобы они провели несколько часов в обществе куртизанок. Они должны были научиться у этих женщин хорошим манерам, игре на семсине и стихотворству. Иногда светская женщина, сидя напротив Омити и слушая с полуоткрытым ртом грустное пение девушки, с удивлением видела слезы, вдруг набегавшие на глаза певицы. Но она думала, что это была хитрая уловка для соблазна, и, вернувшись домой, старалась заплакать, перебирая струны своего инструмента.
Под своим снежным покрывалом, с закрытыми окнами, чайный дом снаружи казался безмолвным, а внутри он был полон народу и шуму.
Вот уже несколько недель в нем ежедневно толпилось множество людей из всех классов общества. Они собирались тут, по-видимому, с тайной целью. Хозяин заведения был, без всякого сомнения, заодно с этими людьми. Он всегда вмешивался в их разговор, часто даже он как бы руководил беседой, разжигал ее. Говорили о положении дел в стране: нужда была ужасная. Эта междоусобная война разразилась в то время, когда поля больше всего нуждались в уходе, и также повредила жатве. Многие поля были совершенно опустошены войсками, а остальные испорчены. Всей половине государства, еще принадлежавшей Фидэ-Йори, угрожал голод. Север, наоборот, был не тронут и процветал. В то время, как в окрестностях Осаки риса не хватало, в северных областях его продавали за полцены. Но Гиэяс строго запрещал вывозить рис на юг. А сегун не заботился о том, чтобы доставлять его из других мест. И когда народ умирал с голода, при дворе господствовала безумная роскошь: каждый день происходили приемы, празднества, пиршества. Йодожими возбуждала народное негодование, разоряя казну. Повысили подати и понизили заработную плату. Это было, конечно, безумие. Двор, утопавший в золоте и атласе и танцевавший под звуки оглушительной музыки, стремился к пропасти. Все были ослеплены. Никто не думал о возможности возобновления войны. Среди развалин крепости упивались, смеялись и пели, никто не заботился о том, чтобы снарядить войска и, если возможно, увеличить их. Йокэ-Мура тщетно пытался действовать. У него не было денег, безумства и разорительные наряды Йодожими поглощали все. А что же делал сегун? Погруженный в непонятную грусть, он бродил один по садам, ничего не делая, как бы покинув власть. Очевидно было, что Гиэяс ждал только случая, чтобы нанести последний удар этому ветхому дому.