Нагато закрыл лицо руками, чтобы скрыть слезы, которые он не мог удержать, но царица нежно отняла его руки.
— Не плачь! — сказала она. — Что такое жизнь? Ничто пред вечностью. Мы увидимся, я в этом уверена.
— А если смерть обманет нас? — сказал принц. — Если жизнь кончится ничем, если все будет кончено с последним вздохом?
— Это невозможно, — сказала она, улыбаясь, — потому что моя любовь бесконечна.
— Хорошо, — сказал принц, — я покончу с собой.
— Клянись мне ничего не предпринимать! — вскричала Кизаки. — Судьбы небесные неисповедимы. Может быть, мы не имеем права избегать нашей участи, и если мы не покоримся ей, то должны будем вернуться снова на землю.
— Но это невозможно, я не могу выносить жизнь, — сказал принц. — Разве ты не понимаешь, что я страдаю? Ты говоришь, что любишь меня, а так мучаешь!
— Так ты думаешь, что я не страдаю? Клянусь тебе умереть от этой любви, не прибегая к самоубийству.
Принц бросился на землю, лицом в траву, он вздрагивал от рыданий.
— Ты приводишь меня в отчаяние, Ивакура! — вскричала царица. — Все мои душевные силы разбиваются пред твоим горем. Для тебя я только женщина. Моя воля бессильна. Что нужно сделать, чтоб осушить твои слезы?
— Позволить мне видеть тебя время от времени, как прежде, — сказал принц. — Только тогда я буду желать естественной смерти.
— Видеться, после того, что я тебе сказала?
— Я забуду это, если нужно, божественная подруга. Я буду твоим скромным и покорным подданным. Никогда взгляд или слово не выдадут гордости, которая переполняет мою душу.
Царица улыбалась, видя, как счастье снова засветилось во влажных еще глазах принца.
— Ты победил меня, — говорила она. — А между тем я считала свое решение бесповоротным. Пусть я не буду наказана за мою слабость!
— Наказана! За что? — спросил принц. — Какое зло мы делаем? Разве придворные вельможи не допускаются в твое присутствие? Только я один, за то, что я слеп ко всему, кроме твоей красоты, буду изгнан! Разве это справедливо?
— Это было мудро и благоразумно, — сказала царица, вздохнув. — Но я уступила, не будем больше говорить об этом. Возвратимся во дворец, — прибавила она, — меня, наверное, все еще ищут. Пойдем, объявим народу, что я спасена.
— О! Останься еще на минуту, — бормотал принц. — Никогда нам не придется провести так время, среди природы, одним, вдали от всех взглядов. Чтоб доставить этот случай, понадобилась междоусобная война, преступление, резня. Завтра пышность твоего сана снова облечет тебя, и я буду в состоянии говорить с тобой только издали.
— Кто знает, что еще случится? — сказала царица. — Микадо укрылся в крепости, которая тотчас была окружена солдатами. Я принуждена была остаться в летнем дворце, все это случилось утром, бунтовщики взяли верх.
— Но после того они были совершенно побеждены, — сказал принц. — Генерал противника был убит, и армия покорилась. Микадо свободен. Но не будем говорить об этом. Какое нам дело до войны? Скажи мне, давно ли ты любишь меня?
— С тех пор, как знаю тебя, — сказала Кизаки, опуская глаза. — Я ничего не подозревала, как вдруг однажды ревность открыла мне мою любовь.
— Ты ревновала?
— Да, и безумно. Я чувствовала странную, продолжительную печаль. Я перестала спать, развлечения раздражали меня, каждую минуту меня охватывал гнев, и я грубо обращалась со своими служанками. Ту, которую я считала твоей возлюбленной, я ненавидела. Однажды я прогнала ее с глаз долой, потому что она выдала свою любовь криком. Я возвращалась во дворец. Ты стоял, прислонившись к дереву, на моем пути, и я как сейчас вижу тебя, освещенного луной, бледного, с горящими глазами.
— А ты не заметила, что они видели только тебя?
— Нет, и я всю ночь тихо плакала.
— О, не своди меня с ума! — вскричал принц.
— Ты видишь, — сказала она, — я ничего от тебя не скрываю. Я обнажаю перед тобой свою душу, доверяясь твоей чести.
— Я достоин этого доверия, — сказал принц. — Моя любовь так же чиста, как твоя.
— Несколько дней спустя, — продолжала царица, — ты был передо мной на коленях, в приемной зала. Удивленная твоим смущением, я позволила себе сказать о моей камеристке. Ты вскричал, что не любишь ее, бросив на меня взгляд, в котором можно было прочесть всю твою душу. Помнишь, какой у меня был разгневанный и презрительный вид? А между тем, если б ты знал, какая невыразимая радость овладела мною! Газель, которую тигр сжимает в своих когтях и потом вдруг выпускает, должна испытывать такое ощущение, какое овладело мною. Тогда я поняла, что ты меня любишь: твой взгляд и твое волнение сказали мне это. Покинув тебя, я побежала в сады и написала четверостишие, которое так легкомысленно дала тебе.