— Не знаю, — проворчал Харальд, уже стаскивая рубаху. — Но я хочу на него посмотреть. Если, конечно, чужак еще там. И я хочу взглянуть на это озеро. Но без ярла Бедульфа.
Он закончил раздеваться, подошел к ней. Коснулся пальцем крохотной ранки на нижней губе, спросил спокойно:
— Лизала? На морозе нельзя.
Сванхильд, не сводя с него взгляда, виновато пробормотала:
— Забыла…
Дуреха, подумал Харальд. А о том, что Бедульф пригласил его на йоль, даже не заговорила. Посчитала, что в словах ярла нет ничего такого? С нее станется…
Надо бы завтра приказать Гудню, чтобы дала ей нутряного жира, решил Харальд. Пригодится не только ей, но и тем, кто вдруг отморозит нос. Дорога до озера неблизкая, по дороге придется заночевать в каком-нибудь поселении.
От губ Сванхильд его рука скользнула на ее подбородок, потом на щеку. Теплую, мягкую.
— У тебя кожа… нет, не как шелк, — неожиданно для самого себя сказал он. — Как лепесток шиповника.
Сванхильд удивленно подняла брови, Харальд застыл.
Ненужное воспоминание вдруг выплыло из памяти — мать собирает цветы шиповника для какого-то снадобья, а он стоит рядом с ней, у цветущего куста. Смотрит на мать снизу вверх, и тянется к цветам. Они мягкие, слишком нежные для его пальцев. Сразу приминаются в руках, быстро темнея на сгибах…
На ощупь те лепестки были гладкие и бархатистые, как кожа Сванхильд.
— Давай спать, — ровно сказал Харальд. — Утром встанем рано.
Он наклонился, позволив ладоням скользнуть по ее бедрам вниз. Щекой прижался к холмику одной из грудей — задирая тем временем подол. Выпрямился, глядя ей в глаза, рванул вверх одежду, прятавшую тело.
Девчонка вскинула руки, прогнулась, пока он стаскивал тряпки. Обнажившиеся грудки коснулись его кожи, щекотно прошлись по ней сосками…
Харальд отшвырнул одежду на сундук, обнял тонкое тело. Прижал к себе, отрывая от пола — и уложил Сванхильд на кровать. Короткие пряди, выбившиеся из кос, золотистым облаком разлетелись по подушке. Синие глаза сияли звездами.
Он смотрел в них, не отрываясь, пока укладывался рядом. Поцеловал, бережно приласкав языком трещинку на губе.
А когда передвинулся ниже, к грудкам, терявшимся в его ладони, вдруг подумал — а ведь они станут больше. Набухнут ближе к родам. Жаль будет, если он этого не увидит. Родит Сванхильд, если он правильно все прикинул, где-то в конце лета…
Губы Харальда поймали ее сосок, и слова, которые Забава собралась произнести, прозвучали с дрожью:
— Я хотела спросить… ты рад, что стал конунг?
Он вскинул голову. Посмотрел, как-то расслаблено прищурившись. Серебро во взгляде блеснуло.
— А ты рада? Будешь теперь дротнинг Сванхильд…
— Я рада, что я твоя жена, — торопливо объявила Забава. И, приподнявшись на локтях, потянулась к нему. — Но я счастлива так… даже если ты — простой воин, я все равно буду рада. Прости. Надо сказать — рада, что ты конунг, так? Я рада, если ты рад.
Харальд тоже приподнялся, скользнул вперед. Забава ожидала, что он поцелует ее в губы. Но Харальд вместо этого лизнул ей горло. Прошелся языком до подбородка, заставив запрокинуть голову — и выдохнул, нависнув сверху:
— Судьбу каждого человека прядут норны, Сванхильд. И не человека — тоже. От нее никому не отвертеться. Я, честно говоря, не хотел становиться конунгом. Мне и ярлом хорошо было. Только простым воином я уже никогда не стану. Я им был когда-то. Прежде, давно. Но с тех пор я изменился… и ниже того, что я есть, быть не хочу. Однако люди обычно ценят почести и власть, которые приходят со званием конунга. Или со званием дротнинг. А ты, я вижу, этому не рада?
— У нас говорят, — со вздохом ответила Забава, — что у каждого — своя телега. Не та, которая летом — а которая для зимы…
Больше она ничего не сказала — потому что и так наговорила достаточно.
Ей вдруг вспомнилось, как приезжий ярл пригласил Харальда к себе на йоль, здешний праздник. И пообещал, что его жены и дочери примут того с почетом. Стало быть, у этого ярла не одна жена — а жены. А дочери, похоже, на выданье.
Однако говорить об этом не хотелось. У мужа и так забот был полон рот.
Харальд почему-то улыбнулся. Мягко надавил ладонью ей на плечо, заставив снова опуститься на подушки. Сказал, глядя в глаза:
— Телега, которая для зимы, называется сани, Сванхильд. Кстати, завтра ты поедешь именно в них. Значит, у каждого свои сани? Ну так мои заняты. Тобой.
И хоть Забава обрадовалась его словам, но где-то в уголке сознания мелькнула мысль — это сейчас. А потом появится дочка какого-нибудь ярла… или даже конунга. Это прежде Харальда боялись — а сейчас он баб не трогает.