Струйки пота добрались уже и туда, вход оказался на ощупь влажным, скользким. Харальд склонился над Сванхильд, быстро поцеловал — и вошел в ее тело тугим рывком, ладонями прихватывая ягодицы, одним движением подгребая к себе. Подумал лихорадочно, уже двигаясь в ней и чувствуя, как Сванхильд цепляется за его плечи — остальное в опочивальне…
Неждана шла от кухни с миской и хлебом в руке. Было ей радостно.
Красава ее больше не трогала, даже к себе не подзывала. А ведь был миг, когда Неждана уже решила, что зря побежала к хозяйке. Только себе навредила.
Но хозяйка, пусть и не забрала к себе в услужение, за нее все же заступилась. Да так, что Красава враз притихла. И хозяин сказал, что запретил своему брату к ней подходить.
А то Неждана уже боялась, что он ее выпорет за разбитый-то нартвежский нос…
Она на ходу прикусила губу, потому что губы так и норовили сами собой расползтись в улыбке. Потом ускорила шаг. В крепости было уже темно, а хозяин велел не выходить из рабского дома вечером.
Но что тут поделаешь, когда хозяйка сама повела ее на кухню. И пока она поела, пока миску для Красавы наполнили — время и прошло. В эту пору солнце закатывается быстро…
Неждана уже добралась до дверей рабского дома, когда от стены вдруг отделилась тень — и ее, резко развернув, припечатали спиной к бревнам. Миска с едой полетела на снег, хлеб, зажатый в другой руке, тоже выпал.
А саму Неждану какой-то мужик притиснул к стене. Навалился всем телом, вцепившись в руки чуть выше локтей, прошептал над ухом:
— Тихо. На этот раз, если дернешься, сразу шею сверну. Долго же ты шла.
Опять этот, с ужасом поняла Неждана. Следил, получается?
Она судорожно вздохнула. Выговорила тихо, едва слышно — а то и впрямь шею свернет, если вскрикнешь или даже просто голос повысишь:
— Хозяин запретил тебе ко мне подходить. Отпусти, а то ему пожалуюсь…
Мужик дыхнул тяжело, придавил ее к бревнам еще сильней. Ответил негромко:
— Не глупи. Я пришел договориться по-хорошему. Одежда на тебе никакая, а скоро ударят морозы. Другие рабыни сами договариваются с воинами, у меня в хирде уже пятерым повезло. Чем ты хуже? Сходишь один раз со мной к сараям, и будет тебе плащ из овчины.
То ли плащ из овчины, то ли по зубам тычины, безрадостно подумала Неждана. Кто его знает, что там у хозяйского брата на уме — нартвеги иногда как бешеные становятся. А она этому нос сломала. Наверняка зло затаил…
— Вот и договаривайся с другими, — выдохнула она. — А меня пусти. Я молчать буду, слова никому не скажу. Ни про то, что уже было, ни про то, как ты меня сейчас здесь подстерег. Только пусти…
— Просишь, это хорошо, — ответил мужик.
И Неждана ощутила, как одна из крепких рук, державших ее, переместилась выше. Легла на горло.
Придавит, пока не сомлею, с ужасом подумала она. Следом сделает свое дело…
А трепыхнешься — убьет. Не сейчас, так потом. В лицо знает, где она живет — тоже. И выслеживать уже начал.
Но мужская ладонь, пройдясь по горлу, жесткой распоркой подцепила снизу подбородок. Надавила, заставив вскинуть голову.
— У тебя глаза серые, — неожиданно сказал хозяйский брат.
Лицо его было совсем близко, так что Неждана почувствовала легкий запах эля в чужом дыхании.
— Красивые глаза. Как туманы над морем. Я таких еще не видел. Если сговоримся, я тебя не обижу. И есть будешь досыта, и одеваться тепло.
— А если не сговоримся? — с замиранием сердца спросила Неждана.
Нартвег тихо фыркнул, прошептал негромко:
— Куда ты денешься… крепость полна воинов, рабынь на всех не хватает. Согласишься — получишь мою защиту. Помимо всего прочего. Если кто прижмет, скажешь, чтобы убрал руки, если не хочет выйти на хольмганг с ярлом Свальдом.
— За рабыню биться станешь? — бросила Неждана. И не хотела, а в голосе прозвучало презрение. — Не побрезгуешь?
— Драться я стану за свое, — угрюмо пробормотал хозяйский брат. — А за рабыню или нет — это к делу не относится. Соглашайся. На меня еще ни одна баба не жаловалась. Все потом с тоской вспоминали…
Хвастун ты, бабами заласканный, подумала Неждана. Оно и понятно — целый ярл, не простой воин. И на лицо красивый.
Ее вдруг захлестнула ненависть. У хозяйского брата на уме мужские радости, а ей каково? Сначала шею обещал свернуть, потом улещивать начал. Сейчас наобещает всего, а потом сам же над ней посмеется — причем вместе с тем мужиком, которому она его болтовню повторить посмеет.