Эти странные дети часами сидели на стульях, не шевелясь. И молчали, глядя мимо воспитателей своими узкими глазами. Они не умели говорить по-русски, а воспитатели не умели говорить на их языке. Но детям все равно читали сказку про Мой- додыра и ругались, когда те сморкались в нарядные шторы и писали мимо унитаза. Застигнутые на месте преступления, дети дергали за цепочку и комкали неловкими пальцами носовые платки. И возили щетками по своим белым зубам. Но продолжали молчать. Не задавали вопросов. И главное — не играли. Не играли в игрушки — явный признак умственной отсталости. Почистив зубы, они садились на пол и смотрели перед собой. А воспитатели заставляли их пересаживаться на стулья. Воспитатели не были плохими, нет. Просто они мало знали про тундру. И про белую олениху. И про маленького олененка — кровного брага узкоглазого человека. Воспитатели даже жалели детей — умственно отсталых детей, родившихся в чумах оленьих пастухов.
Но однажды кто-то из взрослых принес в интернат пластилин и показал, как лепить из него шарики и колечки. Старший из мальчиков — тот, что был молчаливее всех, с самым неподвижным лицом и самым непроницаемым взглядом, — взял кусочек в руку и стал на него смотреть. Он смотрел долго-долго, как раньше смотрел на что-то невидимое за спиной воспитателя, а потом заставил кусочек гнуться, стал мять его и тянуть, согревая в ладонях. Пальцы мальчика, не умевшие комкать туалетную бумагу и расправлять носовой платок, вдруг зажили новой жизнью, стали подвижными, ловкими. А глаза засветились и наполнились солнцем — как тундра после полярной ночи. И под этими пальцами, под этим солнцем родился на свет олень — чудесный олень с кудрявыми рожками, готовый скакать по снегу и по болотным кочкам, покрытым кустами клюквы.
Тогда все маленькие ненцы потянулись к пластилину и стали лепить оленей.
Много-много пластилиновых оленей. Олени вскинули головки и поскакали в самое сердце тундры — на помощь названым братцам».
В классе тихо. По бескрайней тундре скачут олени.
Это Сережина тундра — вот такая, как здесь, на экране.
Это тундра ранней весной, перерезанная вздувшимися венами северных речек, где сквозь лед уже проступает вода.
И ненцы торопятся забрать из интерната детей и откочевать на летние пастбища, пока река еще держит.
А от Сережи уже две недели нет писем. В этом нет ничего необычного. Это значит, группа в походе. И я прекрасно знаю: чтобы отправить письмо, он должен вернуться в стационарный лагерь. Оттуда забирают почту.
Но скажите, пожалуйста, пожалуйста, мне скажите, зачем здесь этот вертолет?
Что-то невнятное выстреливает в сердце, сдавливает его тисками и вспухает тупой болью внизу живота. Дыхание перехватывает. Экран гаснет. Кто-то начинает хлопать в ладоши.
— Спасибо, Ася!
В дверях стоит директор. Давно?
— Ася Борисовна! Вы не могли бы ко мне зайти?
Да, сейчас. Только сложу пленки. Все, успокойся.
Вертолет уже улетел.
— Ася Борисовна! Вам помочь? — Это хорошие девочки. Они с уважением относятся к моему животу.
— Уложите сами, ладно? А то меня вызывают.
— Уложим, уложим.
— Ася, ты так рассказала — прямо песню спела.
— А ты, случаем, не заснул?
— Ладно, иди, мы тут все будем ждать, что тебе скажут.
— А можно на «вы»?
— Да, ладно тебе.
Ну конечно, какое «вы», если ты с усами? Мы это уже проходили. Ой, не могу препираться. Что ж такое? Опять волна этой боли.
Пройти по коридору оказывается проблемой.
— Ася Борисовна! Я хочу показать вам одну бумагу.
— Что это?
— Коллективное письмо учеников девятого класса. Просят назначить вас их классным руководителем. Они не совсем реально оценивают ваши возможности, — он кивает на мой живот. — Но со своей стороны, Ася Борисовна, я должен констатировать: с вашим появлением посещаемость в школе заметно повысилась. Вы знаете: для вечерней школы это серьезная проблема. Поэтому мы с коллегами посоветовались и решили сделать вам предложение: как вы смотрите на организацию школьного театрального кружка? Конечно, когда выйдете из декретного отпуска?
«Кажется, мне предлагают вернуться в школу. Что скажешь, Сережка? Нет, помолчи. Очень больно. Просто невыносимо больно».
— Ася Борисовна, у вас все в порядке?..
Глава 5
«Маленький, ты слишком поторопился. Он не успеет приехать. Конечно, я виновата. Я пустила в себя очень много страха, и тебе стало плохо — там, у меня внутри.
А теперь ты, кажется, передумал? Прошло уже пятнадцать часов. Это слишком много. Знаешь, нельзя принимать опрометчивые решения, когда ты решаешь уйти из дома…»
Студенты — целая группа, в белых халатах и шапочках. Выстроились в рядок, как на параде. Второй или третий курс?
— Доктора, кто может прокомментировать ситуацию? Что мы наблюдаем?
— Можно, я!
Тянет руку, как первоклашка. Наверное, отличница.
— Мы наблюдаем нарушение родового процесса.
— Перечислите признаки.
— Слабость родовой деятельности при частичном раскрытии шейки матки.
— Хорошо. Сердцебиение плода?
Первоклашка наклоняется, чтобы послушать:
— Отсутствует.
— Оксана, — та, что руководит практикой хмурится. — Это не шутки. Слушайте, пожалуйста, внимательней.
— Татьяна Ивановна, отсутствует, — и бросает на меня испуганный взгляд.
— Всем освободить помещение! Быстро! Приготовить наркоз! Щипцы!
Глава 6
«Здесь нет никаких условий писать, поэтому я расскажу просто так. Маленького мне не приносят. Считают, что он пока очень слаб. И настаивать на своем было бы глупо. Так же глупо, как все, что я делала в последнее время. Я не могу оторвать головы от подушки, и у меня сорок два.
Это как в тундре на исходе зимы — только с обратным знаком, и внутри, а не снаружи. Врачи опасаются сепсиса.
Но в моем положении есть одно преимущество: я лежу в отдельном боксе, и, кроме капельницы, мне ничто не мешает думать. Кроме капельницы и горячей волны, омывающей мозг.
Я пытаюсь понять, почему все так получилось. Ведь я честно хотела заплатить по счетам. Но, кажется, наверху так не считают и ничего не зачтут. Может, им просто мало, а может — я не так заполняла квитанции.
Только вот ведь какое дело: я не должна умереть — теперь, когда есть олешка.
Капельница не поможет.
Нужно заветное слово.
Можешь сказать совсем тихо — я услышу».
«Я люблю тебя, Ася!»
Часть шестая
Глава 1
— Девочки, таблетки! Берем, принимаем, принимаем.
— А эти — от чего?
— От лактации.
— Не надо. Я хочу кормить.
Медсестра смотрит с насмешливым удивлением:
— Посмотри на себя: три осложнения! Хочешь мастит заработать? Допрыгаешься: будут резать.
— Я расцежусь.
— Имей в виду: намучаешься, а молоко все равно сгорит. После такой-то температуры.
— Я расцежусь.
— Ну, мать, как знаешь.
Ты, наверное, думал, что я буду сидеть в богатом платье, у окошка замка, с прильнувшим к груди ребенком — как на картине какого-нибудь Леонардо, а ты будешь на нас любоваться.
Но это почти невыполнимая задача. Почти невыполнимая.
Теперь моя основная забота — мучить свою грудь: давить и мять — до синяков, до крика. Это можно назвать полным торжеством физиологии. Полной победой материи в поединке с духом — когда жизнь превращается в сплошное сцеживание. Молоко действительно сгорело. Я могу нацедить от силы граммов двадцать. Все другие в нашей палате давно перевязались.
— Ну, сколько у тебя там получается?
— Пятьдесят и сорок, если цедить с обеих сторон. Это больше, чем вчера, — почти в два раза.