– Ах, папа!
– Ни писать к нему, ни видеть его!
– О, папа!
– На этом я настаиваю. Но не властью, которую имею над тобой. Я в нее не верю. Прошу тебя об этом как об одолжении. Прошу на коленях, как твой отец, как твой лучший друг. Дитя мое, я хорошо знаю твою честность; если ты дашь обещание, то сдержишь его. Обещай мне, что ты никогда не будешь ему писать и не увидишь его!
Снова девушка конвульсивно вздрогнула. Ее отец – ее собственный гордый отец у ее ног в роли просителя! Неудивительно, что она заплакала.
Плакала она от мысли, что одно ее слово, одно-единственное слово отрежет ее от человека, которого она любит, от человека, который спас ей жизнь только для того, чтобы сделать несчастной!
Неудивительно, что она колебалась. Неудивительно, что сердце ее разрывалось между долгом и любовью, между отцом и возлюбленным!
– Дорогое, дорогое дитя! – убеждал отец тоном умоляющим и нежным. – Обещай, что ты никогда с ним не встретишься – без моего разрешения.
Неужели этот тон заставил ее решиться? Или какая-то смутная надежда, которая скрывалась в заключительных словах?
Так это или нет, но она дала обещание, хотя при этом сердце ее словно разорвалось надвое.
Глава LXV
Шпионы
Дружба Кошута и капитана Мейнарда была необычной. Она возникла не в результате случайного знакомства, но в обстоятельствах, которые вызывали взаимное уважение и восхищение.
В Мейнарде знаменитый венгр увидел человека, похожего на себя, – душой и сердцем преданного делу свободы.
Правда, он пока еще мало сделал для этого. Но это не ослабляло его стремлений, определенных и бесстрашных. Кошут знал, что Мейнард бросился в самый центр бури, чтобы пожать ему руку и обнажить саблю в его защиту. Он опоздал на поле битвы и с тех пор защищал Кошута своим пером; и делал это в самые мрачные моменты изгнания, когда большинство отвернулось.
В Кошуте Мейнард видел одного из «великих мира», великих не только в делах и мыслях, но во всем, чем наделяет Божество человека, – короче, божественно великих.
Думая о характере Кошута, Мейнард впервые понял, что расхожая фраза «Близкое знакомство рождает презрение» неверна. Как и большинство пословиц, она оправдывается только применительно к обычным людям и делам. А с подлинно великими людьми происходит обратное.
Для собственного лакея Кошут был героем. Тем более в глазах друга.
Чем больше Мейнард узнавал его, чем более близкими становились их отношения, тем меньше способен он был скрывать свое восхищение.
Он научился не только восхищаться Кошутом, но и любить его; и готов был оказать ему любую услугу, совместимую с честью.
Но Кошут не из тех, кто может попросить поступиться честью.
Мейнард был свидетелем того, как тяжело он переносит изгнание, и сочувствовал ему, как сын или брат. Он негодовал не недостойное обращение с изгнанником. И эти люди хвастают своим гостеприимством!
Возмущение достигло своего пика, когда однажды Кошут, стоя в своем кабинете, обратил его внимание на дом напротив и сказал, что в доме поселились шпионы .
– Шпионы? Какие шпионы?
– Политические, мне кажется, можно их назвать.
– Мой дорогой губернатор, вы, должно быть, ошибаетесь! У нас в Англии такого не бывает. Этого не допустят ни на мгновение – если только узнает английский народ.
Но ошибался Мейнард. Он лишь повторял распространенную похвальбу и убеждение тех дней.
Несмотря на все утверждения, политические шпионы существовали; хотя предполагалось, что тогда они появились впервые и что об этом никому не известно. Впоследствии о их существовании стало известно, и народ с ним смирился. Джон Буль молча признал их существование и согласился продолжать молчать, если только из-за них не будут увеличены налоги на пиво.
– Знает или нет, – ответил экс-губернатор, – но они здесь. Подойдите к окну, я вам покажу одного из них.
Мейнард присоединился к Кошуту, который уже некоторое время стоял у окна.
– Лучше встаньте за занавесом – если не хотите, чтобы вас узнали.
– А какая мне разница?
– Ну, мой дорогой капитан, это ваша страна. Приход в этот дом может вас скомпрометировать. У вас появится много могущественных врагов.
– Что касается этого, губернатор, то они у меня уже есть. Все знают, что я ваш друг.