— Боже, — она хохочет, — ничего, что мы так оставляем их?
— Я король, имею право, — зачем-то напоминает он. — Пусть радуются, что я удостоил их своим вниманием. А удалиться мы можем когда угодно.
Спать расхотелось.
Арктур сидит в кресле у камина, обнимая Любовь. Пламя шумит, но жар от него не мешает. Какая-то магия, Люба не узнавала подробности.
Зал круглый, стены — сплошь стеллажи с книгами. За стёклами высоких, узких окон, звёздами серебрится ночь.
Чайка лежит у ног хозяина и слушает, как он нашёптывает что-то Любе.
— … или, может, трое? А как насчёт четверых? Ну, ладно, но двойню-то точно можно? Представь, мальчик и девочка… Или две девочки, Ева и Камбала.
— Милый… Это ведь от меня не зависит, — улыбается Люба с нежностью, оставив разговор об именах на другой день. — Но я согласна на всех, лишь бы мы были счастливы…
Она запускает пальцы в его волосы, касается щеки, волевого подбородка, любимого изгиба губ…
— Ты… не жалеешь?
— О чём? — он будто заворожённый смотрит в её глаза. — О чём я могу жалеть?
— Что не повелеваешь всеми морями, как раньше… — шепчет Люба.
— Я ведь не предал себя, оставил лишь трон. Передал брату. А крови голубой не стать уже алой. Я всё ещё я. С тобой. Без тебя, что мне власть? Ответственность, тяжесть. Но не счастье.
Люба всхлипывает. Из-за беременности она стала слишком чувствительной. Но большую часть времени ей очень-очень хорошо. О ней никто никогда так не заботился.
На безымянном пальце сверкает кольцо. На полке в бархатном футляре семейной реликвией лежат жемчужные бусы.
— Ты всегда будешь моим королём… — выдыхает она.
— И это самое главное для меня, — шепчет он, целует её в висок, а затем… — Я ведь не очень утомил тебя? — щекочет дыханием кожу на нежной шее, и касается губами.
ЭПИЛОГ 2. Сколько?
Под белой дверью в сером коридоре Арктур мерит шагами пол, не замечая никого вокруг.
Он мог бы быть там, вместе с Любой, но предпочёл услышать всё от неё лично, чем от врача.
Она выходит, улыбаясь будто хитро, в жёлтом платье, не скрывающем животик. И молчит.
— Сколько? Всё хорошо? Ты в порядке? — тут же подступает к ней Арктур.
Люба обнимает его и шепчет на ухо тихо-тихо, будто величайший секрет:
— Двойня.
— Двойня! — гремит его голос, и Арктур кружит Любу, но почти сразу бережно опускает её на ноги. Больничный коридор узок для таких действий. — Я так рад, спасибо тебе, спасибо! У нас, — улыбаясь, едва ли не кричит он проходящей мимо медсестре, — будет два ребёнка! Целых два, за один раз!
ЭПИЛОГ 3. Мальчик, который ждал…
Прошло одиннадцать лет.
Алексей сидит на причале, и ветер путается в копне его светлых, жёстких волос.
Высокий, стройный, с лицом таким, что уже не раз поступали предложения от фотографов провести для него фотосессию.
Он смотрит вдаль, выглядя романтичным и загадочным. Хотя на самом деле просто даёт отдых глазам.
У ног лежит ноутбук. И куртка. Холода он не боится.
Резко, эффектно, как всегда, появляется высокая, черноволосая женщина прямо из всплесков воды, будто чем-то подсвеченной. Её синие глаза сверлят Алёшу взглядом, на ярких губах играет усмешка. Она манит парня пальцем, и ветер доносит её властный голос:
— Ты ждал меня?
Алёша вскрикивает и падает, отпрянув назад, после чего рвётся прочь.
Но на полпути также резко останавливается.
— Я… так сразу не могу. Пойдёшь со мной, — сам не верит, что говорит это, — на свидание?
Она смеётся и… бьёт по воде сиреневым хвостом.
Он чувствует себя на улице и среди людей уже более комфортно, однако в аптеке стоять долго не может. Пахнет странно… Поэтому ждёт Любовь снаружи.
А вот в кафе, куда они заходят позавтракать, располагается с удобством. К тому же еда людская, как оказалось, очень вкусна.
Он только к концу стал беспокоиться, не волнует ли Любовь своим аппетитом.
— Надеюсь, я не выгляжу зловеще. Русалки не едят людей, правда. Некоторые уверены в обратном, про вас у нас ходят страшные сказки… — и доедает десятую куриную ножку.
До пляжа они в итоге добираются не скоро, в самый солнцепёк. Однако остальных — Маринка с Ромой и его другом были уже там — это мало волнует, они не вылезают из воды, только машут пришедшим, зовя к себе. Но Арктур с опаской ложится загорать, чувствуя себя от этого очень странно.
— Я ощущаю, как оно греет, — делится он впечатлениями, — но мне и правда не плохо от этого. И всё же это весьма… необычно. И кожа, — поднимает он руку, — кожа слегка покраснела, видишь? — трёт он её, будто пытаясь стереть розоватый след. — Видишь?