- Я непременно спою для вас, милочка. Однако, вы же понимаете, что я не могу быть настолько грубым, что бы оставить без внимания госпожу, что развлекала вас до меня, что было бы неучтиво с моей стороны.
- Ну, что вы, господин Джеромо, я не посмею лишать вас вашего заработка, а добрых людей удовольствия слушать вас. К тому же, я тоже была бы не прочь услышать пение самого Джеромо Прекрасноголосого, - тут же проговорила Ника, уже порядком уставшая от этого жучары.
- Ваше желание будет выполнено сей же час, - пылко пообещал менестрель и поднялся, подхватив свою лютню.
Выйдя на середину полянки, на которой отплясывали, смеясь и толкаясь и стар и млад, он принял эффектную позу и, пробежав пальцами по струнам, начал петь задорную озорную балладу, чистым бархатистым голосом. Ника с нахлынувшей на нее острой тоской, подумалось, что для их студенческой поп-группы Джеромо был бы сущей находкой, хотя для студента он был староват. Среди танцующих, она замтила рыжеволосую головку Ивэ и белоснежную гриву Доргана. Нике, рассчитывавшей просто посидеть и послушать Джеромо Прекрасноголосого, пришлось расстаться с иллюзией, что ей выпала спокойная минутка, в которую она сможет обдумать то, что ей рассказал менестрель.
К ней начали подсаживаться женщины и девушки, оставшиеся без пары и те, кому просто хотелось отдохнуть от танцев и послушать песни о любви. Пришлось Нике снова браться за свою лютню. Сперва ее попросили спеть "у беды глаза зеленые", потом еще "такую же песенку про любовь" и она спела "любовь и смерть, добро и зло...". Ппела негромко, что бы не сбивать танцующих и не мешать своему «коллеге» Джеромо. Довольно было и того, что ее слышал, собравшийся вокруг нее кружок, горячо переживающих слушательниц. Они просили ее петь еще и еще и непременно о любви, подливая в ее кубок малинового вина, разбавленного ключевой водой.
Полный век моей судьбы
Ночь печаль и плеск души
Лунный свет и майский дождь
В небесах...
В какой-то момент, к ее расстроенно тренькавшей лютне, присоединился чистый звук наигрыша другой лютни и ее, чуть хрипловатое пение, подхватил сильный голос, повторявший за ней слова, с непередаваемыми бархатными нотками обольщения.
Долгий век моей звезды,
Сонный блеск земной росы,
Громкий смех и райский мед
В небесах...
Подняв глаза, Ника обнаружила, что танцы уже закончились, по той простой причине, что Джеромо, оставив танцующих, подошел к ней и теперь, стоя рядом, подпевал ей, схватывая мелодию и запоминая слова песни, буквально, на лету.
Солнца свет и сердца звук
Робкий взгляд и сила рук
Звездный час моей мечты...
- Теперь веду я, а вы подпеваете мне, моя госпожа, - склонившись так, что она чувствовала его дыхание на своих волосах, шепнул он Нике.
Он запел и она, нервничая, старательно подыгрывала ему на своей лютне, понимая, что не может запомнить слов его песни с такой же легкостью и быстротой, как это делал он, напевая мелодию, услышанную им только что. Стараясь поспеть за ним и сделать все правильно, она не спускала с Джеромо глаз, подпевая ему. Он немного снисходительно улыбался, замедляя темп. От напряжения она так утомилась, что ей казалось, что она только что, одна выгрузила целую телегу с песком.
- Вы хорошо справились, моя госпожа, - опять склонившись к ней, промурлыкал, нахваливая ее, менестрель. - У вас безупречный слух, а звук голоса доставляет наслаждение. Споемте вместе еще раз. Теперь будете вести вы, если конечно, еще не устали.
- Но, я не знаю ни одной вашей песни, а вы моей.
- Отчего же... Я запомнил слова вашей чудной песни, которую мы пропели вместе, - и он тихонько наиграл мотив. - Надеюсь, я не соврал?
- Нет. Все точно.
- Тогда, может быть, попробуем? - белозубо и обольстительно улыбнулся он.
Ника собралась и едва Джеромо кивнул, заиграли одновременно и, как ни странно, в лад. И это при том, что менестрелю, явно, было нелегко подлаживаться под расстроенную лютню Ники, но именно он вытягивал их дуэт. Он пел свободно, без малейшего напряжения, имея уникальную память и способность запоминать всю песню, от слова до слова, не считая мелодии. Ника была настолько поглощена попыткой не отстать и ничего не напутать, что не заметила, насколько интимным становилось пение Джеромо. Занятая, тем, что бы допеть песню до конца, вытягиваясь за ним голосом, и чувствуя, как с нее сходят все семь потов, как и предательскую дрожь в коленках, она не обращала внимания на красноречивые взгляды менестреля, не упорно охмуряющего ее. Но как только утихло звучание последнего аккорда, Ника сразу же почувствовала неладное, увидев склонившееся к ней лицо менестреля и его чувственные губы, оказавшиеся слишком близко от ее губ.