Даймон, с недоумением наблюдавший все эти дни за эльфийской леди, намекнул Доргану, что его жена, высокородная дама, держится с сельчанами слишком просто. На что лорд, пожав плечами, ответил, что его жена вольна поступать так, как считает нужным. Этого Даймон понять не мог. Мужчины Старых Дубов строго следили за тем, что бы их женщины блюли приличия. Даймону даже не приходила мысль делать скидку на то, что Дорган - эльф, так сильна здесь была власть обычаев.
На рассвете четвертого дня Дорган, Даймон и Сайкс собравшись, отправились на охоту, о которой все это время вели бесконечные разговоры. Сквозь сон Ника слышала, негромкий говор мужчин, собравшихся во дворе и нетерпеливое поскуливание собак. Они ушли, а Ника снова заснула. Встала поздно, Салли никогда не будила ее, давая отоспаться. Одевшись и повязав голову платком, Ника спустилась с сеновала, умылась водой из колодца и прошла в дом. В залитой солнцем комнате никого не было. В доме стояла тишина, в люльке мирно посапывал сытый младенец. На столе ее ждал завтрак, оставленный заботливой хозяйкой: кувшин молока и кусок ржаного хлеба, против которых ее организм уже устал бунтовать, свыкшийся с так полюбившейся Нике пищей.
Ника устроилась за столом. Через приподнятую раму окна на пол ложилась кружевная завеса, сотканная солнечным светом и ажурной тенью отбрасываемой листвой яблонь. Звонкий птичий щебет рассыпался по двору. Влетавший в открытую дверь и окно ветер, приносил запах уже прогретой дорожной пыли и аромата первых скошенных трав. Где-то в доме с размеренным жужжанием билась муха. Нике вспомнился ее первый день в Старых Дубах, когда она, таким же, ясным утром стояла под дубом, который, может быть, был много старше самой деревни, чьи корявые, узловатые ветви облюбовали птицы, не обращавшие внимания на висельника. Выводя каждая свою трель, они составляя многоголосый хор. Вот их треньканье, щебетание и свист с наслаждением слушала Ника, прикрыв глаза. Несмотря на разноголосицу, ей казалось, что было, что-то слаженное в этом стихийном хоре. Тогда Ника ясно поняла чего была лишена в Подземье.
Она доедала похлебку из молока с накрошенным в него хлебом, поглядывая в окно, ожидая прихода Салли, которая должно быть опять задержалась у колодца с кумушками, когда раздался топот босых ног, возбужденный гомон ребятни и звонкий голос, выкрикнувший:
-- Эльфийская шлюха!
В окно влетел увесистый камень, опрокинув на столе миску с остатками молока. В зыбке беспокойно заворочался ребенок. Вскочив на ноги, Ника бросилась к двери, чтобы разобраться с негодниками. Ее вдруг охватила тревожная уверенность в том что с Салли, что-то случилось. Не могла она, вот так, надолго оставить ребенка одного. Выскочив из калитки, Ника увидела убегающих в сторону храма ватагу ребятишек и подобрав юбку, припустилась за ними заметив мимоходом, что улица пуста и ни у оград, ни во дворах, ни у домов никого нет.
Добежав к храму, Ника обнаружила там всю деревню, собравшейся на площади под старым дубом. Среди громких возмущенных голосов, слышался плач и причитания, но все перекрывал гневный голос отца Ансельма. Ника невольно замедлила шаг. Тоскливо заныло сердце в уверенности, что случилось, что-то страшное, непоправимое. Салли?
Собираясь с духом, Ника подошла к толпе, которая тут же расступилась перед ней. Смотря с неприязнью и открытой враждебностью, люди сторонились ее. Возмущенный ропот и плач стихли, но тишина, окружавшая ее стеной отчуждения, не обещала ничего хорошего. На ком бы ни останавливался вопрошающий, беспокойный взгляд Ники, он встречал неприязнь, и враждебность, а большинство просто отводили глаза.
У подножия дуба лежали на земле наспех сооруженные из двух осиновых жердей, носилки. Плащ прикрывал чье-то неподвижное тело на них. Заметив Нику, отец Ансельм, словно только и ждал ее появления, нагнувшись, сдернул стела плащ. Перед глазами Ники расплылись багровые круги, в ушах нарастал гул, признаки подступающего обморока. Но она, тряхнув головой и глубоко вдохнув, сумела отогнать приближающуюся дурноту. Не могла она позволить себе упасть без чувств перед отцом Ансельмом, который, потрясая воздетыми руками, что-то мрачно вещал, неистовство брызгая слюной. Когда он перестал раскачиваться у нее перед глазами, Ника заставила себя посмотреть на бездыханное тело. Откинутая назад белокурая головка Мэрион открывала страшную рану на горле, а несколько глубоких ран на груди еще сочились кровью. Большие голубые глаза бедняжки, не мигая, смотрели в высокое небо. Платка на голове не было, и ветер закидывал длинные белокурые пряди на нежное, еще не обезображенное тлением, лицо.