Перед храмом располагались монастырские кельи, а чуть поодаль от них, находились лазарет, прачечная, кухня и трапезная. За трапезной был разбит сад и огород. За храмом же, раскинулось, укрытое в тени вековых деревьев, кладбище с осыпавшимися от времени каменными надгробиями. По другую сторону храма размещались гостиница и странноприимный дом. Монастырский двор был всегда чисто выметен и Ника каждое утро просыпалась под мерный шорох метлы сестры привратницы, тщательно исполнявшей, возложенную на нее обязанность. Нике нравилось бродить по тихому тенистому кладбищу, где под вековыми буками и вязами белели над, заросшими травой могильными холмиками, надгробия. На некоторых из них висели венки из свежих цветов. Там царило полное уединение и особая тишина. Оттуда она выходила в сад где, под яблоневыми деревьями, виднелась крытая соломой крыша летнего домика в одно окошко с рассохшейся ставней и по самую крышу, заросший плющом. Возле домика был и колодец, сложенный из речных валунов. Каждый день, как только выдавалась свободная минутка, здесь над аккуратными, ровно разбитыми грядками трудилась сестра Терезия. Сад заканчивался небольшим цветником, через который проходила дорожка к пруду, чьи чистые воды отражали, сплошь покрытую плющом, высокую монастырскую стену.
Ника полюбила бывать на службах, как на утренних так и на вечерних, конечно не из-за самих служб, хотя они были незамысловаты и понятны даже ей, а из-за слаженного пения монастырского хора. Ей хотелось понять, как без всякого музыкального сопровождения можно было так вдохновенно, мелодично петь, не будоража чувств, не взвинчивая нервы, а успокаивая и умиротворяя. Видимо то, что она не пропускала ни одной службы, не осталось не замеченным. Как-то, после вечерней к ней подошла настоятельница. Отозвав ее в сторону и присев на скамью, она похлопала по ней, приглашая Нику присоединиться, но прежде чем начать разговор, мать Петра, помолчала, перебирая четки.
— Насколько глубока твоя вера? - вдруг спросила она.
— Что?
— Я хочу знать веришь ли ты и насколько глубоко. И надеюсь получить искренний ответ.
— Но… я не знаю, — развела руками Ника. Она никогда не думала об этом.
— Полагаю, настало время тебе узнать это и дать самой себе ответ. Ведь одно то, что тебя привело в нашу обитель, указывает, что не надо торопиться покидать ее. Если ты последуешь своей судьбе, то останешься в ней, но если считаешь, что с тебя достаточно и того, что залечены твои телесные раны, ты покинешь обитель завтра по утру.
Покидать обитель, пока, не входило в планы Ники, поэтому она поднялась со скамьи и поклонилась настоятельнице, и когда мать Петра оставила ее в полном одиночестве, Ника в благоуханной, гулкой и прохладной тишине храма, сидя на скамье, решала, почему у настоятельницы, вообще возник подобный вопрос. Ей очень хотелось ответить матери Петре честно.
Она принялась перебирать в уме все, что знала о вере. Вот раньше верили в светлое будущее, в коммунизм, вплоть до того, что существовал, какой-то особый способ “большевистской прополки”. Они с девчонками нашли такую брошюру в сельской библиотечке, когда отрабатывали летом практику в каком-то хозяйстве. А при слове “православие”, ей сразу вспоминались старушки в темных платочках с постными лицами, строго следящими за каждым твоим движением в храме. По настоящему верующего человека, она не встречала, разве, что свою бабушку. Но та, сама, никогда не говорила с ней о вере, да и то, только когда Ника начинала укорять ее за глупые предрассудки и темноту, с улыбкой говорила, что-то о том, что у Ники “еще не открыты духовные очи”, и что она, как бы внучка ни корила ее, все равно любит ее. Ника чуть не заплакала: ей бы не укорять и не поучать бабулю, а сказать, что она тоже очень, очень любит ее. Но тогда бабушкина любовь казалась ей, само собой, разумеющейся как то, что она, Ника, живет на этом свете.
Последние лучи солнца гасли на цветных стеклах витража. Храм медленно погружался в таинственный мрак. Аромат роз, разложенных вокруг алтаря, как будто, стал насыщеннее. И когда колокол пробил полночь, мать Петра, не дождавшись ее, сама пришла в храм, найдя Нику сидящей в полной темноте, на том же месте, где оставила ее.
— Я ничего не могу сказать вам о своей вере, — со вздохом ответила Ника, на ее молчаливый вопрос. — Мои духовные очи еще не открыты.
— Честный ответ, — склонила голову на бок мать Петра. — Куда ты пойдешь, когда оставишь обитель?
— Не знаю