— Что же ты предпримешь сейчас? - спросила Ника, слушавшая его с интересом.
— Ты так глупа, что еще не поняла моего предназначения?
Ника покачала головой, во все глаза глядя на него.
— Как срастется моя рука и нога, так постригусь в монахи. Это мой путь.
— Подожди… - Ника прижала стиснутые ладони к груди. — Ты уверен, что правильно истолковал Его волю? Может, он, наоборот, хотел освободить тебя от обета…
— Брось молоть ерунду, — оборвал ее парень. — Я знаю свой путь и теперь меня никто с него не собьет.
— Что ж, ты принял решение и я буду молиться за тебя, Джон и… не держи на меня зла…
Теперь уже Джон смотрел на нее во все глаза и, после, обреченно вздохнув, пробормотал, с досадой, качая головой:
— Нет, ты и впрямь глупа, как гусыня. Ты так ничего и не поняла, как я тебе не растолковывал, — и он, развернувшись, ловко поковылял от нее.
“Да, все я поняла, Джон” — смотрела ему вслед Ника, прижав, стиснутые ладони к подбородку. Просто она не хотела быть ничьей предвестницей судьбы. И не такой она видела судьбу Джона. Хотя, кто знает, может это для него самое правильное решение. Вздохнув, Ника огляделась: конечно возле колонны, где она видел Режину, уже никого не было. Но, то что она не догнала ее, теперь не слишком огорчило ее. Нике было довольно и того, что Режина оправилась настолько, что нашла в себе силы, прийти на праздничную службу. Представить только — ведьма на святом богослужении. И как все же искусна во врачевании безотказная Терезия. А она, Ника? Она до сих пор не могла поверить, что смогла спеть так, чтобы перевернуть душу Джону. Наверное от того, что впечатление от ночных событий были еще ярки и не изгладились и поэтому быть может, Ника и пела с таким воодушевлением.
Она пробиралась к выходу, за сестрами, спешащих в трапезную, чтобы принять там многочисленных гостей монастыря, когда ее призвала к себе мать Петра. Судя по ее выражению лица, не предвещающее ничего хорошего, кастелянша донесла до настоятельницы в самых ярких красках о недопустимом поведении Ники. И Ника, ожидая законной выволочки, опустив голову, подошла к ней.
— Поспеши в скрипторий, — негромко сказала настоятельница. — Час тому назад, сестра Режина оставила этот мир.
— Что?!
— Тише… - подняла ладонь мать Петра, увидев, что на них начали оборачиваться. — Ступай к сестре Терезии, она расскажет тебе все. Но поспеши. Скоро нам принимать, пришедших за подаянием и милостыней, несчастных.
Ника, едва вспомнила, что надо поклониться и сдерживая бег, поспешила из храма. Она была уверена, что мать Петра ошиблась. Быть того не могло, чтобы Режина умерла, ведь она только что, собственными глазами, видела ее в храме, возле колонны. Настоятельница просто неверно поняла, что ей сказали о ней. Наверное, Режина была настолько слаба, что Терезия, на всякий случай, поспешила доложить об этом матери Петре, думая, что больная вот-вот умрет, а Режина, тем временем, оправилась настолько, что нашла в себе силы прийти в храм. Так, теряясь в догадках, Ника, срезая путь через кладбище и сад, спешила к скрипторию, иногда переходя с быстрого шага на бег.
Во дворе монастыря царило оживленеие, возле распахнутых ворот, гостиницы и больницы толпились гости и нищие, стояли телеги и повозки знати, а служки заводили коней в монастырскую конюшню, а потому спешащая куда-то монахиня, не вызвала ни удивления ни нарекания.
Войдя в скрипторий, она, миновав пустой зал, подошла к открытой двери кельи. Сестра Терезия сидела возле обряженной в белоснежные одежды, вытянувшейся на узком ложе, Режины.
— Вы обряжали ее одна? - тихо, с возмущением, спросила Ника, когда Терезия подняла на нее глаза.
— Сестра Лючия и Анжела ушли только что.
Ника кивнула, понимая, что монахини не желали и лишней минуты оставаться в келье сестры, которая, даже под монашеским покрывалом, так и осталась для них ведьмой. Ника шагнула к Режин. Стоя над ней она вгляделась в ее лицо: спокойное, умиротворенное и прекрасное, хотя и очень исхудавшее. Под белой сутаной угадывалось ее высохшее тело.
— Не понимаю, — прошептала Ника. — Ничего не понимаю…
— Она была очень слаба и только, — тихо проговорила сестра Терезия. — Я бы подняла ее дня через два, но она не хотела этого. Что бы я ей не давала, она от всего отказывалась, с кроткой улыбкой. В конце концов она попросила, чтобы я дала ей спокойно уйти. Я была с ней, когда она угасала, не переставая, при этом, молиться. Перед самой кончиной она спросила: разве не страшно мне смотреть в ее глаза? Бедная девочка… - покачала головой сестра Терезия — Ничего особенно страшного не было в ее глазах и я сказала ей об этом.