Посреди небольшого помещения с низким потолком, стоял на козлах открытый гроб. Здесь кроме лавок, пюпитра стоящего у гроба, с лежащей на нем раскрытой книгой и деревянной раскрашенной статуи Асклепия, ничего больше не было. Горели свечи. У одной из лавок толпились несколько монахинь и оттуда, то и дело, слышались жалобные вскрики. Сестра Терезия решительно направилась к ним.
— Пропустите, сестры, пропустите… - потребовала она.
Ника оглядывалась, стараясь не отставать от нее. Этой ночью, здесь, явно, что-то произошло. На деревянном полу вокруг пюпитра, со съехавшей набок книгой, был очерчен углем неровный круг. Неподалеку валялось монашеское покрывало и чепец. Сама сестра Паисия сидела на лавке с растрепанными волосами и остановившимся взглядом глядела в никуда. Не переставая раскачиваться, она безостановочно бормотала что-то неразборчивое. По слюдяному оконцу стекали струйки дождя.
— Подойди ко мне, — позвала Нику сестра Терезия и когда та подошла, тихо спросила: — Что ты думаешь об этом?
Ника всмотрелась в расширенные зрачки несчастной.
— Что с ней? - спросила одна из монахинь. — Сестра Паисия безумна?
— Нет, — покачала головой Ника. — У нее шок.
Сестра Терезия, кивком подтвердив слова Ники, пояснила:
— Она сильно напугана. Мы отведем ее в лазарет и напоим успокаивающим травяным отваром. Ей надо забыться хоть не надолго. После она придет в себя, но не советую даже напоминать ей о часовне и этой ночи. Настанет время и она, оправившись, сама все расскажет настоятельнице.
Ника прислушалась к бормотанию сестры Паисии:
— Дран, дран, дран…
Что это за “дран”? Пока сестры покрывали голову Паисии чепцом и покрывалом, Ника обернувшись, украдкой, взглянула на гроб. Режина покоилась в нем, в целомудренно белом одеянии. Ее руки лежали вдоль тела, а прекрасное лицо было умиротворенным. “Что здесь происходит?” - про себя спросила Ника. Монахини, ласковыми тихими уговорами под руки подняли свою, ничего не осознающую, сестру и повели ее из часовни в лазарет. Сестра Терезия и Ника, чуть поотстав, следовали за ними. В монастыре царило уныние.
— Сестры осуждают меня? - спросила Ника Терезию. Она чувствовала натянутость в отношении к ней монахинь, скованность их реплик, которыми они обменивались между собой, стараясь ее не замечать.
— Нет, — ответила Терезия, удивленно посмотрев на нее.
— Но сестра Текла, наверняка, обвинит в том, что случилось с сестрами Ингрид и Паисией, меня.
— Сестра Текла склонна обвинять всех, кроме себя, — с несвойственной ей резкостью бросила Терезия, но потом, смягчившись, добавила: - Но ты прости ей, ее неверие.
— Неверие?
— Она потому и боится, что нет у нее крепкой веры. То же и с теми сестрами, кто усомнился в том, что Вседержитель оградит их от всяческого злодейства, но кто крепок в вере не знает страха.
— Но чего сестры так боятся? Меня? Того, что Режина передала свой дар мне?
Терезия даже остановилась.
— Кто сказал тебе подобную кощунственную глупость? - и с печалью покачав головой, пояснила: — Они боятся, что именно, одной из них выпадет в последнюю ночь, читать “Отход” над гробом Режины.
— А кто решает, кому именно дежурить той ночью в часовне?
— Мать настоятельница, конечно
Как-то обыденно прошла полуденная праздничная служба. Ника пела в полупустом храме, ожидая, что как только она закончится, ее тут же призовет к себе мать Петра, для очередного выговора. Или остановит сестра Текла, чтобы устроить ей сцену. Но, по видимому ни та, ни другая не вспомнили о ней. После обеда, выходя из трапезной, она заметила одну из послушниц, спешащих к монастырским кельям с корзиной, покрытой белой холстиной. Оказалось, что сестра Текла захворала и с утра не выходила из своей кельи. Тогда, не теряя времени, Ника пошла к настоятельнице сама. Как она и рассчитывала, мать Петра была в келье одна. При виде Ники, что вошла после робкого стука в дверь, она отложила в сторону пергамент, который до того, близоруко щурясь, просматривала. Выслушав ее, она помолчав спросила: