— Дран…- прошептали у ее лица, но дыхания Режины Ника не чувствовала.
— Прости, но я не могу принять твоего дара, — прошептала Ника, чувствуя как ледяные пальцы ведьмы, замораживают ужасом ее сердце, как цепенеет от него тело.
Чувство опасности стало острее. Нику окутывал запах тления. Закостеневшее в смерти лицо Режины, с запавшими глазами, что смотрели мертво и неподвижно в одну точку, с впалыми щеками и темными посиневшими губами, исказилось отвратительной гримасой.
Глаза вдруг вспыхнули тусклым блеском, щеки окрасились темным румянцем, а налившиеся кровью, вспухшие губы разомкнулись, выпустив облачко темного пара. Тело Режины, на глазах, приобретало вторую, бездушную, дьявольскую жизнь.
— Нет, нет Режина… не надо, не делай этого, во имя святой правды… Не подавайся демону… У твоей души хватит сил сопротивляться ему… ради твоей великой любви… - заикаясь шептала Ника.
То, что было Режиной остановилось, словно споткнувшись. Жутковатое облачко стало опадать, таять. Показалось Нике или нет, но возле статуи Асклепия замерцало слабое свечение. А может это перед глазами расплываются, от неимоверного напряжения, круги? Или это игра ее разошедшегося воображения. А вдруг, она сходит с ума? Она уже не может верить себе. Или еще может?
Сияние, набирая силу, становилось все ярче и насыщеннее и это происходило не в воображении Ники, а на самом деле. Свет разгорался, но не причинял боли, не резал чувствительных глаз Ники, а главное: она вдруг успокоилась, словно этот свет изгнал ее ужас. Страх ушел и Ника смотрела, как в свечении начали проступать контуры фигуры, становясь темнее и плотнее. Будто, кто-то подходил все ближе и ближе к тому барьеру, что отделял потусторонний мир, мир духов от этого, реального. И вот уже можно было различить длинное монашеское одеяние и черты того, кто решил покинуть светлое, райское запределье. Мужчина, что стоял перед ними, спрятав руки в широкие рукава рясы, имел невыразительные, ничем ни примечательные черты и даже была заметна его небольшая лысина. И все же, каким неземным светом, какой одухотворенностью светилось его лицо, словно через него глядела его бессмертная, чистая душа. “Режина” - позвал тихий, кроткий голос. Тело усопшей дернулось, задвигалось, заломалось, будто каждая его часть жила своей отдельной жизнью и существовало сама по себе. Оно копошилось и дергалось так, что было слышно, что там что-то с хрустом смещалось, ломалось. Оно поводило плечами, поворачивало и наклоняло голову под неимоверными углами, нелепо вскидывало руки, выворачивая их, тело становилось то на пятки, то на цыпочки и принимало немыслемые позы и это при том, что оно не сходило с места.
— Режина, я жду тебя, — снова позвал тихий голос. — Ты отмолена моими молитвами…
Тело Режины, вдруг приподнялось над полом и его с размаха швырнуло о него, а потом ее протащило к гробу, где оно и осталось неподвижно лежать.
Через него, как через треснувший глиняный кувшин, которым прикрыли огонек свечи стало просачиваться свечение. Режина издала слабый хриплый стон, будто ее искалеченное, мертвое тело могло испытывать боль. Но свечение вокруг нее и через нее усиливалось, по видимому усиливая и мучения Режины, пока не отделилось от этой, бесформенной груды, что сейчас лежала сломанной куклой с вывернутыми, раскинутыми руками и ногами. Свечение было таким слабым, что в нем едва угадывался женский силуэт. Оно колеблясь и едва мерцая, готовое в любой момент потухнуть, тянулось к мужчине, к тому кто пришел за ней. Два света тянулись друг к другу и более светлое и яркое, быстро поглотило, едва пробивающее темноту мерцание Режины.