***
Я спустилась утром на кухню, ощущая тяжесть вчерашнего дня, будто на плечах висел невидимый плащ из свинца. Тревожное чувство, что я упускаю что-то очень важное, сверлило изнутри, не давая покоя. Воздух в доме был непривычно неподвижным, словно затаившим дыхание в ожидании бури.
В просторной, залитой утренним солнцем кухне уже царила привычная жизнь. Пахло свежесваренным кофе, корицей и жареным беконом. За большим дубовым столом сидели все: папа с газетой, мама, разливающая по чашкам апельсиновый сок, и мой брат Эштон, уже уничтожавший горку оладий. Я молча плюхнулась на стул рядом с ним.
— Доброе утро, — пробормотала я, голос ещё хриплый от сна. Эштон,не отрываясь от своего телефона, одной рукой ловко пододвинул в мою сторону тарелку с идеальной яичницей-глазуньей, с аккуратно поджаренным краем и двумя полосками хрустящего бекона по бокам.
— Держи, бунтарка, — бросил он беззлобно, и в уголке его глаза дрогнула смешинка. Я лишь кивнула, благодаря его жесту.
Уткнувшись в тарелку, я снова погрузилась в свои мысли. План по спасению Элли обрастал всё новыми безумными деталями. Я уже почти решила, что украду ключи от семейного внедорожника и организую побег... как вдруг тихий, дрожащий голос сестры прорезал утренний уют, словно лезвие.
— Я не могу... — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до нас, затерявшись в звоне ложек.
Я медленно подняла взгляд и увидела, как Элли сидит, сгорбившись, её пальцы бешено скручивали и разглаживали край бумажной салфетки, рвя её в клочья. Лицо её было бледным, как молоко.
— Я не могу выйти за него замуж, папа... — на этот раз она сказала громче, и в её голосе прозвучала сталь, которой я никогда раньше не слышала. Но в её глазах читался настоящий ужас.
Эштон, сидевший рядом, резко закашлялся, подавившись куском оладьи. Его лицо покраснело. А я застыла с вилкой, на которой болтался аппетитный кусок яичницы, на полпути ко рту. Неужели? Неужели она нашла в себе силы?
В наступившей звенящей тишине, где был слышен только тикающий напольный часы-ходики, прозвучали её следующие слова, которые перевернули всё с ног на голову.
—Я беременна.
Воздух словно вырвали из кухни. Я резко, судорожно вдохнула и подавилась. Горло сжалось, слёзы брызнули из глаз. Я закашлялась, пытаясь вдохнуть. Эштон моментально отреагировал — он схватил со стола мой стакан с водой и сунул его мне в дрожащую руку, его собственное лицо было маской изумления. Я сделала несколько жадных, шумных глотков, отдышалась и уставилась на свою сестру.
Элли сидела, опустив голову, две крупные слезы скатились по её щекам и упали на стол. Она смотрела на свои руки, будто ожидая, что вот-вот рухнет потолок. Папа побледнел, его пальцы сжали газету так, что бумага смялась. Мама застыла с графином сока в руках, и её глаза были огромными от шока. Тишина стала густой, тяжёлой и невыносимой, нарушаемая только прерывистым дыханием Элли и тиканьем часов, отсчитывающих секунды до грандиозного скандала.
Мы все смотрели на сестру, затаив дыхание. Воздух на кухне стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Тиканье напольных часов отдавалось в висках назойливым эхом. Казалось, даже запах кофе и бекона поблёк, уступив место напряжённому молчанию.
И тут раздался папин голос. Он прозвучал негромко, сдержанно, но в его глубине таилась едва уловимая дрожь — смесь шока, заботы и чего-то ещё, чего я не могла определить.
—Элли, посмотри на папу, — мягко сказал он, и его голос прозвучал как бальзам на рану. Она,сжав дрожащие губы в белую ниточку, медленно подняла на него глаза. В её изумрудных глазах, обычно таких ярких и живых, стояли слёзы, готовые хлынуть в любую секунду. Я увидела в них не только страх, но и глухую, животную мольбу о понимании и прощении.
— Элли, любимая моя... — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Ты сказала, что беременна? — переспросил он тихо, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть хрупкое доверие, которое могло рассыпаться в прах от одного неверного звука. Сестра лишь молча кивнула,и две крупные, как жемчужины, слезы покатились по её бледным, почти прозрачным щекам. Я перевела взгляд на Эштона, а он — на меня. В его широко раскрытых зелёных глазах я прочитала тот же немой, ошеломлённый вопрос, что вертелся и в моей голове: «Как? Когда? Кто? И как мы всё это пропустили?».