Последние приготовления в прихожей напоминали ритуал перед казнью. Воздух был густым и спёртым, пахло лаком для обуви и тревогой. Я застёгивал на Майе её маленькое бежевое пальтишко с бархатным воротничком, и мои пальцы вдруг стали непослушными, будто чужими. Я чувствовал под подушечками моих пальцев хрупкость её плеч и предательскую дрожь в своих руках. Потом накинул своё собственное, тёмно-серое пальто из кашемира — дорогое, безупречное, купленное для иного рода встреч. Сегодня оно лежало на плечах неподъёмной тяжестью, словно было выковано из свинца. Я подхватил дочь на руки — она инстинктивно, с тихим вздохом, обвила мою шею, прижавшись горячей щекой к моей щеке. В этот миг мне захотелось развернуться, запереть дверь и никуда не ехать.
— Сестра не приедет? — мой голос прозвучал хрипло, когда я обратился к маме. Она уже открывала тяжелую дубовую дверь, и в щель хлынул поток леденящего осеннего воздуха, заставляя Майю ёрзнуть у меня на руках.
Мама обернулась, и на её лице мелькнула та самая виноватая, уклончивая тень, которую я знал с детства.
—Она... её срочно вызвали в университет, — проговорила она слишком быстро, глядя куда-то мне в плечо. — Защита какого-то важного проекта, понимаешь... Не смогла отказать ученику. — Она поспешно вышла на подъездную дорожку, поправляя перчатки. — Но она обязательно познакомится с невестой чуть позже! И... и просила передать тебе, чтобы ты её простила. Она очень переживает.
Я молча последовал за ней, чувствуя, как по спине бежит холодок оо ветра. Я опустил Майю на землю у пассажирской двери моего чёрного внедорожника. Асфальт был мокрым от недавнего дождя, и она тут же крепче ухватилась за мою ногу, прячась от резких порывов ветра. Я открыл маме дверь.
—Спасибо, сынок, — тихо сказала она, забираясь на сиденье и с каким-то странным усилием защёлкивая ремень безопасности, будто это простое действие требовало всей её концентрации и сил.
Я обошёл машину, к задней двери. Резина шин мягко похрустывала под ногами. Открыл её. Внутри, на своём месте, ждало розовое детское кресло — уродливо-яркое, кислотное пятно в строгом, минималистичном интерьере чёрного салона с отделкой из матового карбона. Я терпеть не мог этот цвет, он резал глаз, кричал о фальши и притворстве. Но для Майи были нужны яркие, контрастные, максимально простые вещи — так было прописано в её терапии, так нам советовали стимулировать её восприятие. Поэтому её мир был искусственно раскрашен в розовый, салатовый и жёлтый, как комната в больнице.
Я снова взял её на руки — она была такой лёгкой, почти невесомой, и от этого её хрупкость казалась ещё более пугающей. Усадил в кресло, затягивая ремни с привычной, отточенной осторожностью, проверяя каждую пряжку дважды. Она молча наблюдала за движениями моих рук, её большие светло-голубые глаза, точь-в-точь мои, были полны безмолвного вопроса и доверия, которого я так страшился.
— Слушай... солнышко, — начал я, закончив с ремнями и присев на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. Костюмные брюки натянулись на коленях. Я взял её маленькую, холодную ручку в свою, пытаясь согреть. — Мы сейчас поедем... в одно место. И я хочу познакомить тебя там с одной... девушкой. Хорошо? — моё сердце бешено колотилось где-то в горле, и я молился, чтобы она не почувствовала мой страх.
Она несколько секунд просто смотрела на меня, и я видел, как в глубине её глаз, таких ясных и чистых, роились тени непонимания и лёгкого, инстинктивного страха перед чем-то новым. Потом, медленно, почти невесомо, она кивнула. Один раз.
Боже, спасибо. Волна безумного, иррационального облегчения накатила на меня, так, что у меня чуть колени не подогнулись.
Я наклонился и прижался губами к её тёплому лобику, вдохнув знакомый, родной запах детского шампуня с запахом овсянки и её абсолютной, беззащитной чистоты.
—Молодец, — прошептал я, голос сорвался. — Моя храбрая девочка.
Я отодвинулся, захлопнул дверь, заглушая ею внешний мир.
Заняв своё место за рулём, я на секунду закрыл глаза, положив ладони на прохладную кожу руля. Я чувствовал каждую пору материала, каждую шероховатость. Ну вот, встречай. Новая, прекрасная жизнь,— пронеслось в голове саркастической, горькой мыслью, от которой свело скулы.