Я повернул ключ зажигания (он с трудом вошёл в скважину — рука дрожала), двигатель отозвался низким, мощным, уверенным рычанием, который всегда меня успокаивал. Сегодня он звучал как насмешка, как протест против всего этого безумия. Я резко включил первую передачу и тронулся с места, будто пытаясь убежать от самого себя.
Глава 8
«ЛОГАН»
Мы наконец-то доехали, преодолев молчаливое, напряжённое расстояние, которое ощущалось как целая жизнь. Я свернул на ухоженную подъездную аллею, и перед нами возник большой, старый, каменный дом в викторианском стиле. Его высокие стрельчатые окна смотрели на нас как строгие, недоброжелательные глаза, а плющ, покрывавший стены, казался не украшением, а цепкими руками, державшими здание в плену. Рядом, как и ожидалось, стоял знакомый тёмно-зелёный «Ровер» деда, выглядевший на фоне этого величия скромно и даже по-домашнему. Рядом с машиной, куря сигару и о чём-то оживлённо беседуя с дедом, стоял сам мистер Брук. Его высокая, подтянутая фигура и седая шевелюра были видны издалека. Вид их непринуждённой беседы, их спокойные позы, вызвал у меня новую, острую волну раздражения. Они так спокойно решали судьбы, как будто расставляли мебель в гостиной.
Я заехал на гравийную площадку перед домом. Гравий хрустнул под колёсами с оглушительным, будто обвиняющим звуком, разносящимся в звенящей тишине поместья. Я припарковался в тени громадного старого дуба, чьи голые ветви скорбно скрипели на ветру. Заглушил двигатель. Наступила тишина, такая густая, что её можно было потрогать. Её нарушал только треск остывающего мотора и отчаянный стук моего сердца, отдававшийся в висках. Я глубоко вздохнул и вышел из машины. Холодный, влажный воздух с примесью запаха влажной земли и дыма от сигары обжёг лёгкие. Следом, словно боясь остаться одной, вышла мама, поправляя своё пальто суетливым, нервным движением и оглядываясь по сторонам с нескрываемым трепетом.
Сердце сжалось. Я медленно обошёл машину к задней двери, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тяжестью во всём теле, будто я шёл по густому-густому смолу, который вот-вот засосёт меня полностью. Рука сама потянулась к ручке двери. Я открыл её. Майя сидела в своём ярком кресле, совершенно неподвижная, застывшая. Её большие, голубые глаза, широко раскрытые, смотрели на меня из полумрака салона, словно два бездонных озера, полных тихого ужаса и вопроса. Я наклонился, моя тень упала на неё, и я почувствовал, как она инстинктивно отшатнулась. «Прости, солнышко, прости», — пронеслось в голове. Пальцы нашли пряжки, я отстегнул ремни с привычным щелчком, который прозвучал невероятно громко. Помог ей выбраться. Её маленькая, холодная ручка доверчиво, но с опаской легла в мою растопыренную ладонь.
Я поправил складки её тёплого голубого платьица смахнул несуществующую пылинку с рукава — делая любые, самые никчёмные движения, лишь бы отсрочить тот миг, когда нам придётся переступить порог этого дома.
Она подняла на меня свои бездонные, как небо, голубые глаза, и в них читался немой, но настойчивый, пронзительный вопрос. Она ждала. Ждала объяснений, которых у меня не было. Я не выдержал этого чистого, доверчивого взгляда и присел ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Дорогие шерстяные брюки безжалостно натянулись на коленях, напоминая о несвободе. Я взял её обе маленькие, холодные, как льдинки, ручки в свои, пытаясь согреть их своим дыханием и теплом.
— Майя... солнышко моё, — начал я, и голос мой предательски дрогнул, сорвался на полуслове. Я сглотнул ком в горле, откашлялся. Честно? Я не знал, как, какими словами объяснить маленькому, напуганному миру ребёнку, что сейчас в его маленькую, хрупкую вселенную может ворваться чужая женщина, которую все эти взрослые дяди и тёти будут на полном серьёзе называть его новой мамой. Слова застревали в горле колючим комом стыда, бессилия и отчаяния. — Здесь, в этом доме, живёт... одна девушка, — наконец выдавил я, тщательно подбирая самые нейтральные, самые безобидные слова, какие только мог придумать. — Она... она очень добрая. И она очень хочет с тобой познакомиться. Правда.
Отчасти это, наверное, была правда. С другой стороны — это была чудовищная, циничная ложь, фундамент которой мы все здесь закладывали. Вся эта ситуация, этот брак, была одной большой, тщательно упакованной в красивую бумагу ложью. Но глубже, под толстыми слоями гнева, нежелания и гордости, в самой глубине души, таилась крошечная, слабая, как первый луч солнца после бури, надежда. Я до боли, до спазмов в груди, хотел, чтобы моя дочь начала открываться миру. Чтобы она снова заговорила, засмеялась, чтобы в её глазах, этих зеркалах её замкнутой души, снова появилась жизнь, а не одна лишь отстранённая тишина. И если для этого, чтобы растопить этот лёд, мне придётся продать душу дьяволу и жениться на... на девочке, чьё восемнадцатилетие, как я точно знал из бумаг, было всего несколько месяцев назад, то, чёрт побери, я пойду и на это. Ради одного её, полного безграничного доверия, взгляда, который она сейчас, затаив дыхание, устремляла на меня. Ради неё. Только ради неё.