— Аманда?
Моё имя, мягко произнесённое отцом, прозвучало как далёкий колокольчик, выдергивающий меня из омута собственных мыслей. Я вздрогнула, словно меня окатили ледяной водой, и моя вилка с кусочком ростбифа замерла на полпути ко рту. Реальность вернулась ко мне обрушем — яркий свет хрустальной люстры, отблески на столовом серебре, густой аромат трюфелей и дорогого красного вина.
— Что-то не так, родная? — голос отца был тихим, заботливым, но в его глубине я уловила лёгкую нотку напряжения. Его взгляд, обычно тёплый и уверенный, сейчас изучал моё лицо с беспокойством.
Я поспешно окинула взглядом стол и с ужасом осознала, что на меня смотрят все. Мама — с легкой, понимающей улыбкой, в ее глазах читалось: «Все в порядке, родная». Миссис Коул — с мягким, одобрительным вниманием. А напротив нее сидел тот самый седовласый мужчина с орлиным профилем — дедушка Логана, чьи зеленые, как весенняя листва, глаза сейчас смотрели на меня с добродушным интересом. От этого открытия по моим щекам разлился предательский, огненный румянец. Я почувствовала себя актрисой, забывшей свой текст на самом важном спектакле. Я быстро, почти судорожно, покачала головой, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки.
— Всё... всё прекрасно, папа, — прошептала я, и мой голос прозвучал слабо и сипло, словно мне пережали горло. Я тут же уткнулась взглядом в свою тарелку, делая вид, что разглядываю узор из розового перца и зелени, как будто это величайшее произведение искусства. Боже, какая же я дура, — пронеслось в голове огненной лавой стыда. Они подумают, что я незрелая, истеричная девочка, не способная держать себя в руках.
К счастью, взрослые, как по сигналу, вернулись к своим ритуализированным беседам, великодушно списав мою странную паузу на минутную рассеянность. Отец и дедушка Логана — тот самый седовласый с орлиным профилем — с жаром погрузились в воспоминания о былых кампаниях, их голоса то взлетали на гребне азарта, то опускались до сдержанного, мужского смеха. Мама и миссис Коул, изящная женщина, добрыми глазами, завели изящный диалог о тонкостях выдержки теста для бисквита.
Но он... Логан... молчал.
Его молчание было не просто отсутствием звука. Оно было плотным, осязаемым, как стена. Оно тяготело над его местом за столом, создавая зону невероятного напряжения, которая, казалось, искажала само пространство вокруг него. Я не выдержала и, преодолевая внезапную слабость в коленях, даже сидя, медленно, с величайшей осторожностью, подняла на него взгляд, будто боясь спугнуть дикое и прекрасное животное.
И попала прямо в ловушку, из которой не было спасения.
Он смотрел на меня. Не украдкой, не мельком. А пристально, не отрываясь, с такой интенсивностью, что у меня перехватило дыхание. Его голубые глаза — цвета северных морей, холодных и бездонных — казалось, видели не моё нарядное платье и аккуратный макияж, а всё, что скрывалось под поверхностью: весь мой восторг, всю мою панику, мою глупую, внезапную влюблённость и животный страх. В них не было ни осуждения, ни насмешки. Был лишь спокойный, безжалостно-пронзительный, анализирующий взгляд, который сканировал мою душу слой за слоем, оставляя меня абсолютно нагой и беззащитной.
Моим первым порывом было отвести глаза, сделать вид, что я просто разглядываю гравюру на стене за его спиной. Но было уже поздно. Он поймал меня. Он заметил все мои украдчивые, голодные взгляды за вечер, и теперь... теперь отвечал мне тем же, заставляя держать ответ. Я почувствовала, как учащённо забилось сердце, заглушая собой звон бокалов и обрывки фраз. Инстинктивно, ища защиты в дерзости, я приподняла одну бровь, безмолвно бросая вызов: «Ну и? Что ты такое увидел?»
Но он не шелохнулся. Ни единая мышца на его идеально выбритом, строгом лице не дрогнула. Мы просто сидели и смотрели друг на друга через стол, в то время как вокруг нас кипела жизнь — смех, разговоры, звон хрусталя. Эти несколько секунд растянулись в вечность. Весь мир растворился, сузившись до узкого коридора между нашими взглядами, наполненного громовой, оглушительной тишиной, в которой кричало что-то первобытное и невысказанное.