— У меня чрезвычайная ситуация на работе, — прозвучал мой голос резко, как удар хлыста, и я увидел, как мать вздрогнула. — Я забираю Майю и уезжаю. Где она?
Теперь мой вопрос, тяжёлый и требовательный, повис в воздухе, обращённый к обеим женщинам.
— О, Аманда увела её к себе, показать свою комнату, — ответила миссис Брук, и на её губах играла лёгкая, безмятежная улыбка, которая почему-то вызвала у меня прилив раздражения. — На втором этаже, первая дверь слева. Не беспокойтесь, она...
Как она могла? — проревело у меня в голове, заглушая её слова. Мать ведь прекрасно знает! Знает, что Майя не просто сторонится незнакомцев — она замыкается в себе, её маленький мир рушится, стоит лишь ей подумать, что я или дед исчезли. Она знала это, и всё же позволила увести её с этой... девочкой. Чёрт возьми! Я резко, не сказав больше ни слова, развернулся и быстрыми, тяжёлыми шагами направился к лестнице, сжимая кулаки. Мне нужно было найти эту чёртову комнату и вернуть своё солнышко.
Взлетев по ступеням, я отыскал нужную дверь. Рука сама потянулась к ручке, чтобы грубо распахнуть её, но... я замер, как вкопанный. Из-за двери, приглушённо, доносились звуки. Не просто мелодия, а робкие, неуверенные ноты, рождавшиеся под чьими-то нежными пальцами. И тихий, ласковый голос, который что-то терпеливо объяснял, словно шептал сказку. На мгновение я онемел, застигнутый врасплох этой нежной гармонией, но тут же встряхнулся, собрав волю в кулак, и резко, почти с силой, толкнул дверь.
Честное слово, лучше бы я остался за этим порогом.
Комната... была зелёной. Не просто зелёной, а взрывом всех возможных оттенков: от нежного цвета весенней травы на стенах до глубокого изумрудного в складках штор. Даже простыни на неубранной, приглашающе мягонькой кровати были цвета сочного лайма. Боже правый... Но весь этот зелёный рай мерк перед царившим здесь творческим хаосом. Скомканные листы, испещрённые карандашными набросками, устилали пол словно снегом. Повсюду валялись холсты, некоторые — с незаконченными, но уже живыми пейзажами, тюбики с краской, кисти, стоящие в жестяных банках, как букеты. У меня, человека, привыкшего к безупречному порядку, могла случиться паническая атака от одного вида этого осмысленного бедлама.
Но затем мой взгляд, скользнув по комнате, упал направо, на маленькое, полированное пианино. И всё остальное — и зелень, и хаос — перестало существовать.
На табурете перед инструментом, выпрямив спину, сидела Майя. А позади неё, склонившись в изящном полуприседе, обнимая её своими руками, — моя невеста. Они не заметили моего вторжения, целиком и полностью поглощённые музыкой. Вернее, Майя, сосредоточенно нахмурив лобик, одним крошечным пальчиком нажимала на клавиши, извлекая робкие, но чистые звуки. А Аманда, её губы в сантиметре от уха дочери, тихо напевала мелодию, её пальцы лежали поверх маленькой ручки Майи, мягко направляя, но не принуждено.
И тогда я увидел ЭТО. Впервые за последние три долгих года, с того самого проклятого дня, когда её мать нас оставила, на лице моей дочери расцвела настоящая, искренняя, без тени страха или отстранённости улыбка. Она была робкой, всего лишь лёгким, почти неуловимым изгибом губ, но в её глазах, обычно таких пустых, плясали живые, золотистые искорки счастья. Это было... так прекрасно, что перехватило дыхание.
Я стоял на пороге, не в силах пошевелиться, наблюдая за этой сценой, чувствуя, как что-то тяжёлое и ледяное внутри начинает таять. И в этот самый момент Аманда мягко подняла голову, и её взгляд встретился с моим.
Эти карие, невероятно глубокие и пронзительные глаза, в которых читалось не смущение и не испуг, а бездонное понимание и тихая, всеобъемлющая грусть, от которой что-то сжалось у меня в груди.
— Нам нужно домой, — прозвучал мой голос, холодный и резкий, как удар стекла о камень. Он грубо ворвался в хрупкий мир нежных звуков пианино, заставив мелодию оборваться на полуслове.
Майя вздрогнула, её маленькие пальчики, только что танцующие по клавишам, замерли в воздухе. Она медленно повернула ко мне своё личико, и в её огромных, бездонных глазах, в которых секунду назад отражались весёлые нотки, теперь плескалась лишь знакомая, леденящая душу пустота.
—Майя, пошли, — повторил я, и мои слова прозвучали как приговор. Я протянул к ней руку — чтобы увести её прочь от этого места, от этой девушки. — Тебе пора домой. А папе... папе нужно на работу.
Она безропотно, с видом обречённого ангела, соскользнула с колен Аманды. Её крохотная, холодная ладонь вложилась в мою, но её взгляд, полный немой мольбы, метнулся сначала к чёрно-белым клавишам, а затем — к Аманде. Та стояла, прислонившись к пианино, и смотрела на нас. И в её карих, не по-детски глубоких глазах, я увидел не просто грусть. Я увидел настоящее, физическое страдание, будто я вырываю у неё что-то живое и дорогое.