— Я... я думаю, что так нельзя обращаться с ребёнком, — её голос дрогнул, но прозвучал на удивление твёрдо, нарушая гнетущую тишину.
Я замер на месте, медленно, как хищник, поворачиваясь к ней. Левая бровь непроизвольно поползла вверх, выражая целую гамму чувств — от раздражения до ледяного презрения.
—И что именно ты, прости, имеешь в виду? — мои слова повисли в воздухе, остро отточенные и ядовитые.
Она перевела взгляд с Майи на меня, и в её глазах вспыхнул огонёк — не страха, а гнева. Чистого, незамутнённого гнева.
—Ребёнку нужны родители, а ты просто забираешь её домой, чтобы... чтобы снова оставить одну! — выпалила она, и её голос звенел от нахлынувших эмоций. — Ты ведёшь себя как тюремный надзиратель, а не как отец! Ей нужно внимание, игра, смех, а не эти вечные стены и молчаливые няни! Ей нужно, чтобы её любили, а не содержали в строгости!
От этих слов, таких наивных, таких жутко правдивых, у меня внутри что-то с грохотом обрушилось. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки, а в висках застучала кровь. Кто она такая? Эта девочка, вся в зелёном бархате и нелепых фантазиях, чтобы указывать мне?
— Очень поучительно, — прошипел я, ядовито окидывая взглядом царящий вокруг хаос — скомканные рисунки, разбросанные кисти, пятна краски на полу. — Особенно из уст того, чья собственная жизнь напоминает последствия урагана в магазине игрушек. И, если уж на то пошло, — я сделал паузу, чтобы мой удар достиг цели, — здесь слишком... ярко и безвкусно для девушки твоего возраста.
Я уже развернулся, чтобы уйти, положив конец этому абсурдному спору, как вдруг она тихо, но отчётливо усмехнулась. Этот звук — короткий, сухой, полный неподдельного презрения — заставил нервно дёрнуться мышцу у моего глаза.
— А ты что, бежевая мамочка, которая пытается весь мир подвести под один унылый цвет? — её голос прозвучал язвительно и громко, нарушая гнетущую тишину, повисшую после моих слов. А её вопрос прозвучал как пощёчина. Он был настолько неожиданным и точным, что на мгновение выбил меня из колеи.
Я остолбенел, не в силах найти слов.
—Хотя, чего уж там, — её голос сорвался, став громким и пронзительным, — Я ведь и не спрашиваю! Это же правда! Вся твоя жизнь, весь твой дом — он... он бесцветный! Как и твоя душа! — она выкрикнула это с такой обжигающей ненавистью и болью, что по её щекам ручьём потекли слёзы.
Я уже открыл рот, чтобы излить на неё всю накопленную ярость, весь свой горький опыт, все оправдания, которые годами копились в моей душе. Но в этот самый миг зазвонил мой телефон. Его настойчивый, вибрирующий трезвон прозвучал как спасательный круг. Я посмотрел на экран — Майкл. Я поднял взгляд на Аманду в последний раз. Она стояла, гордо выпрямившись, скрестив руки на груди в защитном жесте, но её подбородок предательски дрожал, а по лицу струились слёзы.
Я взял трубку, резко поднёс её к уху.
—Да, — бросил я односложно и, не глядя больше на неё, грубо подхватил Майю на руки. Её маленькое тельце напряглось. Я вышел из комнаты, притворив дверь с таким грохотом, что по стене, наверное, пошла трещина. У меня были дела. Дела, которые не терпели отлагательств. Дела, которые были куда проще, чем разбираться с истерикой ребёнка, который, не зная ничего о жизни, осмелился судить мою.
__________________________________________________________
Мой телеграмм канал: Миссис Анит 🤎
Глава 11
«АМАНДА»
Последние несколько дней превратились в сплошной, изматывающий марафон. Бесконечные примерки, восторженные возгласы мамы и сестры, и моё собственное отражение в зеркале, которое с каждым разом казалось всё более чужим. Я никогда не думала, что поиск «того самого» платья может быть таким сложным, почти физически ощутимым испытанием. Но какой, скажите на милость, смысл был искать «платье мечты» для кошмара под названием «брак по расчету» с этим... этим человеком-крепостью, чьё сердце, казалось, было высечено из ледника?
Боже правый, как же он сумел вывести меня из себя всего одним разговором! Ладно, деловая занятость — это ещё куда ни шло. Но он перешёл все границы! Он посмел оскорбить не просто мой вкус, а всё, что я из себя представляю — мой яркий, удобный, дышащий творчеством мир! А я чем провинилась? Тем, что вижу жизнь в сочных, иногда кричащих, но всегда настоящих красках, в то время как его вселенная ограничена скучной палитрой офисных оттенков — серый, бежевый, цвет пыли на дорогих костюмах!
— Упырь! Бездушный, чёрствый кусок льда! — я с силой вдалбливала кулаки в невинную пуховую подушку, яростно представляя, что это его идеально выбритые, надменные щёки. — Кто дал ему право?! Кто позволил ему так со мной говорить! Я же... я же искренне пыталась помочь его маленькой дочери, а он... А-а-а-а-а!