Как же я по ней скучала. Эта тоска была физической, ноющей пустотой в груди, которую не могли заполнить ни телефонные звонки, ни сообщения. Тоской по её заразительному, громкому смеху, который мог растопить любой лёд, по её безумным, гениальным идеям, по её способности видеть свет даже в самой густой тьме. Никакие слова в мире не смогли бы передать, как сильно я нуждалась в ней именно сейчас.
— И пропустить день, когда я знаю, что часть теши души рвётся на части? — её голос прозвучал прямо у моего уха, тёплый и твёрдый. Её объятия стали ещё крепче, почти болезненными, но это была та боль, которая исцеляет. — Я сожгла бы себя на костре из чувства вины, если бы не примчалась.
Мы наконец разомкнули объятия, но наши руки нашли друг друга, сплетаясь пальцами в тугой, надёжный узел. Она отвела меня на шаг назад, и её взгляд, влажный от слёз, принялся жадно изучать моё лицо, а затем медленно, с восхищением профессионала, скользнул вниз, по всей длине моего платья. И в её глазах вспыхнул тот самый, дикий и прекрасный азарт охотника за красотой, который я так любила. Айрин дышала модой, чувствовала её кожей. И сейчас, в своём платье цвета утренней зари, с открытыми плечами и золотыми локонами, выбивающимися из небрежной элегантности причёски, она сияла, как небесное создание, явившееся мне в самый тёмный час. Она и была моим чудом.
— Аманда, ты... — она покачала головой, и слёзы, наконец, скатились по её щекам. — Ты выглядишь так, словно сошла со страниц самой прекрасной сказки. — Её голос дрогнул. Она снова посмотрела мне в глаза. — Это платье... оно будто рождено для тебя. Оно лепит твой силуэт, подчёркивает каждую линию. Готова поклясться, твой избранник... — она сделала драматическую паузу, и в её глазах, сквозь слёзы, блеснул знакомый озорной огонёк, — ...потеряет дар речи. И от платья, и от того, что в нём.
Да... Чёрт. Чёрт! Я совсем забыла о лжи. Чтобы оградить её, чтобы не видеть в её глазах жалости, я выстроила красивый, хрупкий фасад. Фасад брака по любви. Ну, или по страсти — мол, мы так внезапно и безумно влюбились, что не могли ждать. Вся грязь, вся правда о сделке, о его холодности, о Майе, о моём отчаянии — всё это осталось за кулисами этого спектакля. Ей не нужно было это знать. Ей нужно было верить, что я летаю от счастья.
— Ну что, мои прекрасные, пора выходить, — в нашу хрустальную, наполненную эмоциями реальность мягко, но настойчиво вплыл голос Элли. Она стояла в дверях, словно хранительница порога, и на её лице читалась смесь торжественности и глубокой печаль. — Папа ждёт внизу. Он уже нервничает. Машины поданы.
Мы с Айрин переглянулись — один долгий, понимающий взгляд — и в унисон кивнули. Элли развернулась и пошла по коридору первой, её светлое платье колыхалось в такт шагам. За ней, обернувшись, чтобы бросить мне на прощанье свой фирменный, полный обещаний взгляд и отправить воздушный поцелуй, поплыла Айрин, её розовое платье алело в полумраке.
И вот я осталась одна. Последней. Я обернулась и в последний, прощальный раз окинула взглядом свою комнату. Комнату Аманды Брук. Комнату, где на стенах висели её первые каляки-маляки, смелые подростковые скетчи и зрелые, наполненные чувством картины. Где на потолке светилась наша с братом и сестрой рукотворная вселенная. Год в углу валялся старый плюшевый заяц, с которым я засыпала в детстве. Здесь жила я — настоящая, шумная, эмоциональная, с мечтами, не умещавшимися в рамки. Я оставляла её здесь. Навсегда. Запечатывала в этом пространстве, как бабочку под стеклом.
Я сделала глубокий, прерывистый вдох, в котором смешались аромат духов Айрин, пыли с книг и запах старого дерева. Затем я переступила через порог, этот невидимый Рубикон, и медленно, с тихим, но окончательным щелчком, закрыла за собой дверь. Закрыла дверь в свою прежнюю жизнь.
Мы медленно спустились по широкой дубовой лестнице, и каждая ступенька отдавалась в моей душе тяжёлым, прощальным эхом. Внизу, в просторном холле, залитом мягким утренним светом, меня ждала вся моя вселенная. Они стояли, словно ожидая моего появления, и в их глазах читалась смесь гордости, любви и щемящей грусти.