Мама, моя нежная, сильная мама, была воплощением элегантной скорби. Её строгое чёрное платье подчёркивало бледность лица, а в руках она сжимала крошечный кружевной платочек, который уже успел промокнуть от слёз. Рядом с ней, как тёмный утёс, возвышался папа в своём безупречном тёмно-синем костюме. Они всегда были идеальным дуэтом, и сегодня, в этой торжественной и печальной гармонии, они выглядели особенно монолитно и... хрупко одновременно.
Эштон, мой брат-защитник, сегодня был воплощением военной выправки. Его тёмный костюм сидел безупречно, но он, верный себе, добавил яркую деталь — галстук цвета слоновой кости, который идеально перекликался с пеплом его волос. И, конечно, Элли — её платье было точно такого же нежного, кремового оттенка, создавая с ним трогательную и прекрасную партию.
И тут мой взгляд утонул в папиных глазах. Его зелёные, обычно такие твёрдые и уверенные глаза, сейчас смотрели на меня с такой бездонной, немой тоской, что у меня перехватило дыхание. В них я прочитала всю историю моей жизни — от первого крика в роддоме до сегодняшнего дня, и всю боль отца, отпускающего своё самое дорогое сокровище.
Я подошла к маме первой. Она молча обняла меня, и я почувствовала, как дрожат её плечи и как её духи, знакомые с детства, смешиваются с запахом моих свадебных цветов.
—Будь счастлива, моя девочка, — едва слышно прошептала она, и её голос сорвался на надтреснутой, хрупкой ноте. — Просто будь счастлива.
Потом я обернулась к Эштону. Он открыл объятия, и я влилась в них, прижимаясь к его груди, чувствуя под щекой грубую ткань пиджака и твёрдые, надёжные мышцы. Он был моей крепостью.
—Не бойся ничего, — его губы коснулись моего виска, а голос был низким и твёрдым, как обет. — Мы всегда будем за твоей спиной. Всегда.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и отпустила его, чувствуя, как по спине бегут мурашки и как на глаза снова наворачиваются предательские слёзы.
И вот я подошла к папе. Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы, которые он, мужчина старой закалки, не позволял себе пролить.
—Боже мой, мой оленёнок... — его голос, обычно такой властный и уверенный, дрогнул и стал тихим, как шелест прошлогодней листвы. Он обнял меня так крепко, словно пытался вобрать в себя и навсегда запомнить каждый мой вздох, каждый изгиб, каждую частичку моего существа. — Ты выглядишь... как самое прекрасное видение, которое я когда-либо видел в своей жизни, — прошептал он мне прямо в ухо, и его слова, горячие и влажные, проникли прямо в самое сердце, оставляя в нём вечный, неизгладимый след.
Я отстранилась, держась за его сильные, натруженные руки, и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь передать всю свою любовь, благодарность и обещание, что всё будет хорошо.
—Спасибо, папа... — смогла выдохнуть я, и мои губы дрожали. — За всё. За каждый миг.
Потом я глубоко вздохнула, выпрямила плечи под тяжестью свадебного платья и обвела взглядом всех их — моих самых родных людей, мою опору, мой дом.
—Всё... Нам пора.
Папа молча кивнул, сжав мою руку в последний, тёплый, прощальный раз, прежде чем отпустить.
Айрин, моя верная, преданная Айрин, тут же подошла и бережно взяла меня под руку, словно чувствуя, что мои колени вот-вот подкосятся от нахлынувших чувств. И мы все вместе — мама, опирающаяся на руку папы, Эштон с Элли, Айрин и я — единым, неразрывным строем направились к большой, резной парадной двери. Мы шли не как гости на свадьбу, а как единое целое. Как семья. Потому что Айрин была и всегда будет её неотъемлемой, любимой частью.
Глава 13
«ЛОГАН»
Я стоял, отстранённо наблюдая за праздничной суетой, и чувствовал себя актёром, заброшенным на чужую сцену без знания роли. Перезвон хрустальных бокалов, переливы смеха, томный аромат белых роз и дорогого парфюма — всё это сливалось в оглушительный, чуждый мне гул. Эта вся пышная церемония, эти сотни притворных улыбок — всё это было для «нас». Для меня и той, что сейчас, наверное, поправляет фату в соседней комнате. Но где-то глубоко внутри, под слоем показного спокойствия, бушевало море ледяного отчуждения.
— Эй, Логан, а ты не забыл, что это свадьба, а не отпевание? — знакомый, слегка хрипловатый голос за спиной вырвал меня из оцепенения.
Я обернулся и встретился взглядом с Адамом. Мой единственный друг, моя каменная стена. Его серые глаза, смотрели на меня с присущей ему насмешкой, но в их глубине таилось что-то ещё — острое, понимающее. Он один знал, каково это — играть роль, когда душа рвётся на части.
— Легко тебе говорить, — я с силой провёл рукой по лицу, смазывая маску бесстрастия. Мой взгляд сам потянулся туда, где моя Майя, моя тихая гавань, сидела рядом с его братом, Каем. Она не смеялась и не бегала, а просто смотрела, её большие глаза были прикованы к экрану телефона, на котором Кай что-то показывал. Рядом, словно яркое пятно, мелькала моя племянница Лили. Её огненно-рыжие волосы, фамильная гордость, доставшаяся от бабушки, пылали, как живой костёр. И в этом огне мне почудился немой укор. Кто я для них?