— Адам, спасибо, что ты здесь, — я сжал его плечо, и под тонкой тканью пиджака почувствовал знакомую, несгибаемую твердь. — Ты не представляешь, как это важно. И... Майя... не мог бы ты присмотреть за ней, пока всё не закончится? Буду должен.
— Да ладно тебе, — он отмахнулся, но в его взгляде мелькнула твёрдая решимость. — Мы с Каем её развлечём, не сомневайся. Она в надёжных руках.
Глубокое, невысказанное облегчение волной прокатилось по мне. Адам и Кай... Они были больше, чем друзья. Они — опора. Кай, хоть и младше нас на целую вечность, давно перестал быть ребёнком. Им пришлось повзрослеть в один миг. Особенно Адаму, когда двенадцать лет назад мир рухнул, оставив его одного с ребенком на руках. Мы никогда не говорили о том дне вслух — некоторые раны никогда не заживают, они просто становятся частью тебя. Они потеряли тогда всё. И часть своих душ.
— Сынок, — тихий, но чёткий голос матери прозвучал как сигнал к атаке. Она подошла, и за её спиной, словимоя тень, выросла Лана, моя старшая сестра. Её волосы цвета тёмного мёда были убраны в безупречно гладкий пучок, а элегантное коричневое платье с открытыми плечами лишь подчёркивало её ледяное, отстранённое великолепие. Её зелёные глаза, унаследованные от матери, уставились на меня с таким немым, обжигающим презрением, будто я был вором, укравшим её будущее. Что ж, она была недалека от истины. Несколько лет назад я принял решение, которое сломало её жизнь, и она никогда не перестанет меня ненавидеть за это.
— Хорошо, мама, — мои пальцы сами потянулись поправить идеально сидящий пиджак, бессмысленный жест в попытке вернуть себе контроль.
Я сделал шаг к своему месту, к алтарю, за которым скоро будет моя невеста. На прощанье я обернулся. Адам уже устроился рядом с Майей, что-то рассказывая, а Кай показывал ей на телефоне. Адам поймал мой взгляд и коротко, почти незаметно кивнул. Один простой жест. Но в нём была целая вселенная поддержки. И этого хватило, чтобы я смог сделать следующий шаг в свою новую, чужую жизнь.
«АМАНДА»
Мой взгляд был прикован к массивной дубовой двери, словно к краю пропасти. Каждый удар моего сердца отдавался в висках тяжёлым, неровным барабанным боем, таким громким, что, казалось, его слышно через весь зал. Скоро эта дверь откроется, и я увижу его. Его статную, негнущуюся фигуру в строгом костюме. Его ледяные голубые глаза, которые в последний раз смотрели на меня сверху вниз, словно на назойливую муху. От этого воспоминания по коже побежали ледяные мурашки, и в горле встал ком.
Я сжала в руках свой свадебный букет с такой силой, что тонкие стебли фрезий и гортензий с треском поддались, и влажный сок выступил мне на ладони. Ещё мгновение — и от изящного белого шедевра останется лишь помятый венок из сломанных лепестков. Дрожь, начавшаяся где-то глубоко внутри, поднималась всё выше, сковывая икры, подрагивая в коленях, заставляя мелко вибрировать кончики пальцев. Это был чистый, животный ужас.
— Аманда... Милая, ты белее, чем жемчуг на твоём платье, — этот голос, тихий и проникновенный, как луч света в тёмной комнате, вырвал меня из оцепенения.
Я медленно, будто сквозь толщу воды, перевела взгляд и встретилась глазами с Айрин. Она стояла в стороне, в тени тяжёлого занавеса, и её лицо, обычно озарённое беззаботной улыбкой, было искажено беспокойством. Её зелёные глаза, цвета весеннего леса, сейчас были полны такой бездонной, сострадательной тревоги, что моё собственное сердце сжалось ещё сильнее.
— Дыши, дорогая, просто дыши, — она мягко, как перышко, приблизилась и нежными пальцами поправила складки моей фаты, её прикосновение было единственной твёрдой точкой в этом качающемся мире. — Всё хорошо?
О, как же я жалела, что не вывалила на неё всю правду! Но видеть, как она сама сражается со своими демонами — в этой удушающей семье Маккензи, где её постоянно заставляют соревноваться с братом, где её уникальность называют странностью... Моя Айрин, такая яркая и крылатая, а они всё пытаются подрезать ей крылья, называя «белой вороной». Она так редко говорит о своём доме, находя приют в моём. И каждый раз, когда я предлагала наконец встретиться с её роднёй, я видела в её глазах не просто нежелание, а настоящий, первобытный страх. И мне так отчаянно хотелось узнать, что породило этот ужас.